Just for the Record

К твоему сведению, я солгал. Там, на сцене, ты впервые предложил мне переспать с тобой. Может, не прям такими словами. Может, даже не на обычном языке. На глазах у двадцати с лишним тысяч абсолютных незнакомцев, ты воззвал ко мне и создал наш секрет. Тайна твоего голоса выставила нас к самому краю человеческого мира, удерживая на плаву лишь гармонией аккордов и ритмов, парящих из-под наших собственных рук, и толпа одержимо ловила каждое твое слово. Каждый твой вздох являлся для них спасением, каждая строчка, пересекающая твои тонкие розоватые губы, становилась их личной проповедью. Огни гасли за твоей спиной, будто ты Милостивый, блять, Господь, Джерард. Спаситель в облике пьяного, спотыкающегося дурака. Мне тоже хотелось в это верить. Поэтому, когда последняя песня растворилась в эхе окружающего, когда ты позволил своему микрофону упасть в стороне от тебя, я был в полной уверенности, что изгибом своего рта и этими высеченными из мрамора руками ты собираешься совершить какое-то сатанинское чудо. А когда ты подошел ко мне, рев толпы был подобен грому, но я был уверен, что поверх всего ты мог услышать стук моего сердца. Оно колотилось так, что мои внутренности словно превращались в кровавое месиво, но несмотря на это я продолжал истекать кровью ради тебя. Твой рот у моего уха, жар твоего языка скользящего вдоль раковины с полой каймой. Укрытый чернильными волнами твоих волос и хмельной грацией, облегающей твое стройное тело. Мой последний аккорд все еще проносился по стадиону, напитанный молитвами мечтателей с горящими глазами, но твой шепот в мое ухо различался резко и четко. «Ты когда-нибудь задумывался, каково это – быть поглощенным Богом?» – мурлыкал ты у меня в голове, прижимаясь лбом к моему виску, то ли для сохранения равновесия, то ли для колдовских манипуляций. К твоему сведению, я ответил, что нет. К твоему сведению, это была наглая и абсолютная, блять, ложь. Я все равно дал тебе ключ от моего гостиничного номера. Сидя при тусклом свете прикроватной лампы, я наблюдал за тем, как кровоточат красные цифры электронных часов, приближаясь к утру. В ожидании, что ты появишься. Ты, Джерард гребаный Уэй. Заносчивый мудак. Может, ты догадывался, что вся моя жизнь заключалась лишь в том, чтобы стоять позади тебя на этой адски раскаленной сцене и молиться, чтобы ты просто, блять, обернулся. Может, ты догадывался, почему я ночь за ночью, город за городом тащил твою пьяную задницу в твой гостиничный номер, прекрасно осознавая, что никаких благодарностей поутру не будет. Слишком много блядской гордости, чтобы признать, что в эти моменты ты нуждался в ком-то, кроме себя самого. Дело ведь всегда было только в тебе, правда? К твоему сведению, правда. Поэтому да, только твоя собственная прихоть заставила тебя почтить меня своим присутствием, мудак. В два часа ночи, когда сон по-прежнему бежал от моих глаз, и я лежал в одиночестве под темным и толстым, удушающим покрывалом своей собственной наивности, я слушал скребущие звуки, которые ты издавал, раз за разом промахиваясь ключом мимо замочной скважины до тех пор, пока в конечном счете по счастливой случайности тебе не удалось навалиться на дверь как раз под нужным углом для того, чтобы правильно вставить ключ. Несколько попыток повернуть его в неправильную сторону, прежде чем твоя одурманенная самовлюбленная голова решила, что, возможно, было бы полезным попробовать сменить направление. Милый, пьяный Джерард. Ты ввалился через мой порог, а потом тебе взбрело в голову на цыпочках пересечь комнату. Чтобы не разбудить меня, конечно же. Ты ведь настоящая кладезь стольких чудных джентльменских манер, конечно же. Я помню. Ты заключил мое лицо в свои ладони так, словно я что-то для тебя значил, и я забыл, что был рассержен, хотя на самом деле вовсе и не был. В полумраке цвет твоих глаз казался нежным и насыщенным, с неровными вкраплениями завитков оливкового цвета. Я задумался, сколько парней видели твои глаза такими прежде? Ты был так чертовски пьян, запах дорогого импортного виски обжигал мои ноздри изнутри. Пьяное марево. Я не хотел, чтобы ты узнал, что до тебя я довольствовался другими парнями, другими, но, по сути, один в один такими же, блять, как ты. Красивые мерзавцы, сексуальные интриганы. Боги в подранных джинсах, боги, курящие слишком много и спящие слишком мало. А потом ты меня поцеловал, и ты был затхлым на вкус, как нечищенные зубы и призрачная смесь алкоголя. И все-таки ты отличался от других во многом, казалось, ты мог обратить преисподнюю в карнавал. Каждое прикосновение заставляло меня взрываться внутри твоих глаз, блестящих как россыпь драгоценных камней. Каждый раз, что мы умирали той ночью, ты раз за разом воскрешал меня перед рассветом. О, милый, пьяный Джерард. Если бы ты знал, ты бы меня бросил. О том, что я мог бы спать вечность в мятом отпечатке, оставленном тобой на моей подушке. О том, что из-за твоей высохшей слюны на моей груди казалось, словно между каждым твоим поцелуем сменялись времена года. Если бы ты знал, ты бы бросил меня. Поэтому, когда наступило утро, и ты перевернулся на моей кровати и увидел мое лицо, я притворился безразличным, заметив разочарование на твоем лице, от осознания того, что именно я согревал тебя в своих объятиях всю ночь. Когда наступило утро, и ты натянул свои дизайнерские солнцезащитные очки, которые придавали тебе дешевый вид, я притворился, что ты не дробишь тонкими, как паутина, трещинами мое фарфоровое сердце. Я притворился, что закрытая за тобой дверь, что воздух, лишенный даже формального прощания, не походили на экстренную эвакуацию. Что это не имело вообще никакого значения. К твоему сведению, имело. Охуеть, как имело, кретин. Но это повторялось каждую ночь. Отыграть концерт, выпить чего-нибудь. Потусоваться с твоим братом, выпить чего-нибудь. Попрактиковаться в игре на гитаре, ответить на пропущенные звонки моей матери. Выпить еще чего-нибудь. А после, к тому времени, как ты наткнешься на мой гостиничный номер – в каком бы городе, какой бы страны он ни находился – пропахший потом и выпивкой и всегда какой-то полураздетый; к тому времени я уже был таким же потерянным, как и ты. Я подчинился бы твоим нежным прикосновениям, ласковым словам, что ты шептал, двигаясь внутри меня. Милый, пьяный Джерард. Внутри моего лихорадочного рассудка я старался не притворяться, что все это хоть что-нибудь значит. Что будто, несмотря на то, что ты обращался со мной, как с дерьмом, стоило только забрезжить рассвету, тебе было не все равно на меня. Что, может, ночь была единственным временем, когда ты мог это продемонстрировать. Может, ты, писатель, бог, просто не мог подобрать слов. Вместо этого тебе приходилось показывать мне своими действиями. В моей постели твой язык и твои руки делали тебя поэтом. Как ты мог целовать каждый сантиметр моей кожи, и она трепетала, словно крылья бабочки, под твои мольбы не кончать, чтобы мы могли сделать это одновременно. Подкупал мою душу судорожными словами любви, из-за которых мои глаза закатывались настолько сильно, что я слеп. Ты позволил мне видеть тебя в моменты наибольшей уязвимости, когда ты невнятно произносил своими припухшими губами мое имя, и мы кончали одновременно, когда ты доводил нас до пика наслаждения, который мог длиться едва ли не минуту подряд. «Никто никогда не доставлял мне такого мощного оргазма», – говорил ты. «В тебе просто есть что-то такое, из-за чего мне хочется никогда не утрачивать это чувство», – говорил ты. Что это за чувство? К твоему сведению, я предположил, что это любовь, и ты рассмеялся прямо мне в лицо, пока твой обмякший член все еще был внутри меня. Тогда все изменилось. На той сцене, где ты представал героем, носившим слишком много макияжа, ты следил за мной голодным взглядом, от которого мой собственный желудок словно сворачивался в тугой узел. При любой подвернувшейся возможности ты хватал меня за затылок, дергал меня за волосы, просто чтобы прижаться своими губами к моим. Подобное будничное проявление внимания совсем не походило на ту интимность, за которую я привык цепляться до тех пор, пока утро не разочарует тебя моим присутствием. Это было хаотично и грубо, покрывало синяками и отметинами мое тело, там, где ты хватал меня, под завывания толпы, которая обожала тебя еще больше. Каждый раз, как ты отшвыривал меня от себя, я возвращался с разбитыми кровоточащими губами, все еще саднящими от твоих зубов, в то время как мои собственные – окрашивались в багряный, пока с каждым глотком алкоголя не удавалось его смыть. Джерард гребаный Уэй, если бы ты только видел выражение отвращения на лице своего брата. Но если вдруг ему казалось, что я желал, чтобы это закончилось – он ошибался. Подходило любое прикосновение. Я жаждал тревожной вибрации твоих ног, стучащих по сцене, которая знаменовала собой удушающие поцелуи твоих жадных губ. Я жаждал металлический привкус крови, оставленный твоими звериными зубами, разрывающими мою кожу. Каждая отметина на моем теле являлась очередным знаком, что, может быть, я могу быть твоим. Тебе дóлжно было желать меня, если ты продолжал брать меня. Одурманивающие поглаживания и ослепляющие занятия любовью ночью, бесстыдные домогательства и грязные почти сношения днем. Отыграть концерт, выпить чего-нибудь. Если бы улыбаться каждому потускневшему синяку было бы симптомом заболевания, то я бы слонялся в перманентной лихорадке, пока ты обдалбывался со своими друзьями. К твоему сведению, те слова, что я сказал, не были правдой. Однажды ночью ты пришел ко мне без алкоголя, пропитывающего твое дыхание. Трезвый, как черт, весь макияж смыт с твоего бледного осунувшегося лица. Ты спокойно опустился на колени рядом с моей кроватью и прижался к моим спящим губам самым мягким поцелуем, который я когда-либо чувствовал. Я почти что не проснулся, это было так похоже на сны, что изводили мою усталую голову. Ты проигнорировал замешательство, отразившееся на моем лице, и раздел меня так мучительно медленно, целуя мою плоть до тех пор, пока я не стал настолько твердым, что мог взорваться даже без твоего прикосновения. Поверх простыней, твои поцелуи были такими нежными и медленными, твое дыхание – неглубоким. Твои руки были такими холодными. Они дрожали, как опадающие листья, и я прижимал их к своей груди, когда ты так нежно меня касался. В твоих глазах расцветали луны и извинения, когда ты скользнул внутрь меня. Я спросил тебя, в чем дело, но в ответ ты лишь улыбнулся, обнажая свои мелкие зубы, и впервые за все время эта улыбка была искренней. Милый, лживый Джерард. Ты едва дышал. Твоя кожа была такой невозможно холодной. «Я принял все эти таблетки, Фрэнки», – сказал ты, когда рухнул на меня, обливаясь пóтом. Твои глаза были настолько затуманены пустым бутыльком из-под снотворного, что я нашел в кармане твоего пальто, но когда ты смотрел на меня, я не мог разглядеть никакого разочарования. Во мне. В том, что я – это я. Может, ты даже любил меня. Ты спросил: «Спасешь ли ты меня?». Все, что я тогда почувствовал – миллион стеклянных бутылок вдребезги разбившихся в моей голове. Я слышал, как удар за ударом мое сердце билось о грудную клетку, а потом меня прорвало. «Ты сраная манипуляторская мразь! Думаешь, просто потому, что я позволяю тебе трахать меня каждую ночь, я буду теперь прибегать к тебе по первому щелчку твоих пальцев? Что ты можешь разбрасываться мною, как своими фанатами? Я не могу дать тебе всего, Джерард. Я больше ничего не могу тебе дать. Я не могу дать тебе себя.» Я солгал, потому что солгать было проще, чем признать, что, возможно, я этого ждал. Ждал момента, когда ты действительно будешь во мне нуждаться. Я кричал, потому что кричать было легче, чем слышать, как твое дыхание вырывается рваными всхлипами и сипением. Чем видеть, как трепещут твои веки, приоткрываются и закрываются, приоткрываются и закрываются. Сорваться на мужчину, которого ты всегда ждал, выпить чего-нибудь. К твоему сведению, когда я сказал тебе, что ты можешь пойти и сдохнуть в обоссаной канаве, и мне будет на это плевать, на самом деле я так не думал. Я клянусь. Когда приехала «скорая», я смотрел, как они засовывают трубки тебе в глотку и закачивают внутрь эту черную густую дрянь, от которой тебя трясло и корчило на жестком гостиничном полу. Они разговаривали с тобой, говорили тебе не отключаться, оставаться в сознании. Спрашивали твое имя, год твоего рождения, улицу, на которой ты живешь. Простые вещи, чтобы держать тебя в сознании. Простые факты, которые ты выблевывал вместе с собственной рвотой, содрогаясь голышом на полу. Милый, умирающий Джерард. Они спрашивали меня, почему я не вызвал их раньше. Насколько близко ты, должно быть, был к смерти. Мне было слишком стыдно признаться, что, может, мне понравилось хоть однажды для разнообразия контролировать ситуацию. Но те долгие минуты перед появлением медиков, когда твои глаза закрылись, а губы приобрели бархатный оттенок голубого, – то были самыми искренними моментами всей моей жизни. Я держал тебя в своих объятиях так крепко и готов был отказаться от всего на свете, лишь бы ты продолжал дышать. От всего и от себя самого. Я укутал тебя в одеяла и разговаривал с тобой. О том, как ты впервые предложил мне переспать с тобой на твоем собственном языке. О том, какую близость я чувствовал по отношению к тебе, каждый раз как ты забирался ко мне в кровать, и как сильно я пытался убедить тебя, что мне все равно. Я рассказал тебе о том, насколько сильно меня ранило твое безразличие. Поебаться, разбежаться, выпить чего-нибудь. Я никогда тебе об этом не говорил, но потом я чуть было тебя не потерял. Все эти дни, проведенные в больнице, ты не разговаривал с психиатром. Не разговаривал со своим братом. Ты сказал Бобу, что будешь говорить только со мной. Все эти дни, проведенные в больнице, ты думал, что я ни разу не пришел навестить тебя. Думал, что ты этого заслуживал – сидеть в тишине, размышляя только о нас. О словах, что я сказал, а ты возможно запомнил, когда ты был по ту, другую сторону, когда ты умирал. Милый, виноватый Джерард. Ты этого не знал, но я был там. Когда твоя мама прилетела, чтобы тебя проведать, я был на третьем этаже, где онкологические больные умирали на своих койках с жесткими матрасами. А когда твой брат сидел там, наблюдая за тем, как твои пустые глаза смотрят в окно, я сидел в одиночестве в Родильном отделении двумя этажами ниже, наблюдая за тем, как новорожденные извиваются и вдыхают новый воздух в свои крошечные легкие. Все, что угодно, лишь бы заставить меня ценить то немногое, что у меня осталось. Двумя этажами выше меня, ты смотрел в окно, оценивая то, что у нас было? К твоему сведению, я любил тебя, кретин. Я любил твои глаза в полумраке глубокой ночи, когда ты шептал мне о том, что иногда тебе хочется, чтобы солнце никогда не всходило. На сцене, где каждый синяк был лишь очередным прикосновением твоих элегантных рук. С каждой разбитой и кровоточащей губой я любил тебя все сильнее. Если бы ты знал, ты бы меня бросил. Стать тенью в палате своего возлюбленного, пока он спит, выпить чего-нибудь. Когда ты вернулся, фанаты полюбили тебя еще сильнее. В твоих почерневших текстах они услышали свежую боль, которую ты очевидно испытал, и они проливали самые искренние слезы ради тебя. Бросались к твоим ногам и заявляли, что никто не в силах понять твои страдания так, как они. И ты не прикасался ко мне. Не целовал меня, не набрасывался на меня. Больше ничего не осталось. К твоему сведению, тебе реально не мешало бы поработать над выбором гребаного момента, Джерард. Там, на сцене, ты предложил мне жениться на тебе. На глазах у двадцати с лишним тысяч абсолютных незнакомцев, когда последняя песня растворилась в эхе окружающего, ты сделал мне предложение на своем собственном языке. На самом краю человеческого мира, ты прошептал в мое ухо о том, что сожалеешь. Не осталось больше гордости. Лишь Милостивый, блять, Господь, нагой и израненный, распятый на кресте, несущий муки за миллионы грехов. Спаситель в облике того, кто умолял меня вернуться, на этот раз навсегда. «Выбери меня», – сказал ты. «Прими меня», – сказал ты. Мне тоже хотелось в это верить. И кстати говоря, так... к твоему сведению... я ответил «да».