В объятиях шторма

      — Боги, за что мне всё это? — сетует Люмин, поднимаясь вверх по улице. Вопрос риторический, да и ответить на него некому — один такой бог только губами причмокивает и поудобнее устраивает подбородок у неё на плече.       Всю дорогу до гостиницы Венти старательно изображает из себя порядком перебравшего — хихикает сквозь дрёму, спотыкается о каждую трещину в земле, шатается, словно идёт не по выложенной камнями мостовой, а по палубе корабля во время качки. Люмин вздыхает обречённо, поудобнее перехватывает его за талию и тащит за собой едва ли не волоком. Венти — ветер во плоти, но весит, к сожалению, как обычный человек. А ещё он сонный и пьяный, и оттого не в состоянии держаться в вертикальном положении дольше нескольких секунд. Люмин не изнеженная девица, она к физическим нагрузкам привыкла, но даже у неё мышцы затекают от напряжения, когда Венти наваливается на неё всем телом и с трудом переставляет заплетающиеся ноги. Тяжелый он, оказывается. А ещё до невозможности горячий, словно печка, и мимолетные касания его пальцев отзываются дрожью по коже.       Люмин вспоминает, как эти самые пальцы скользили по её телу, задевая чувствительные точки, как заставляли выгибаться навстречу, жмуриться до цветных всполохов перед глазами и отчаянно желать большего. Вспоминает жаркий шёпот на ухо и блеск бирюзовых глаз, вспоминает собственные стоны, слетающие с губ вперемешку с тяжёлым дыханием.       Она чувствует, как румянец заливает щеки до лихорадочного жжения, трясет головой, чтобы прогнать наваждение и повторяет мысленно, что Венти пьян, он вряд ли осознает, где находится и к чьему плечу прижимается, а утром даже не вспомнит, как оказался в комнате. Глаза у него слипаются, голова постоянно клонится вперёд — того гляди рухнет на землю да там и проспит до самого рассвета, подложив под щеку сложенные ладони.       Анемо Архонт во всем своем величии.       Когда дело доходит до выпивки, чувство меры у Венти атрофируется напрочь. Он может опустошать бутылку за бутылкой, распевать фривольные песни, лихо отплясывать прямо на столе, не стесняясь никого и ничего, снова пить, пить до тех пор, не начнёт клевать носом и в конце концов не уснёт, как убитый. Это лишь одна сторона его личности — та, что лежит на поверхности и которую принимают за чистую монету остальные, кто знаком с ним хоть немного. Они совершенно не знают его настоящего. А Люмин знает. На самом деле Венти смешливый, чуткий, донельзя искренний, такой тёплый и яркий, словно весеннее солнце. На самом деле он умеет слушать, умеет быть понимающим, на самом деле в озорных глазах его таится безграничная, взращенная прожитыми тысячелетиями мудрость.       Влюбиться в него без памяти оказалось до безобразия просто — хватило одного-единственного взгляда.       На узких улочках народу столько, что не протолкнуться, несмотря на позднее время суток. Над островом Рито небо ясное, усеянное мириадами сверкающих звезд — идеальная погода для фестиваля. Звучит легкая, приятная слуху музыка, мерцают теплым светом бумажные фонарики и гирлянды. Люди кругом галдят, смеются, обмениваются впечатлениями, стремясь наверстать упущенное из-за вынужденной изоляции время. Люмин с удовольствием продолжила бы праздновать вместе с остальными, но усталость, подобравшаяся так некстати, вынудила её виновато улыбнуться и уйти, прихватив с собой дремавшего на деревянной лавке Венти. Он на удивление даже не сопротивлялся.       Миновав украшенную по случаю фестиваля площадь, они оказываются у двухэтажного здания гостиницы, которую отвели специально для гостей, прибывших в Иназуму из-за моря. Люмин выдыхает. Еще немного, и она с чистой совестью пойдёт наслаждаться заслуженным отдыхом.       Венти сладко посапывает у неё на плече и не просыпается ни на секунду, пока Люмин втаскивает его по лестнице на второй этаж, отпирает ключом комнату и бочком протискивается внутрь. Не приходит в себя он даже тогда, когда Люмин укладывает его на футон — только на бок переворачивается и подкладывает под щеку сложенные лодочкой ладони.       Посчитав свою работу оконченной, Люмин собирается уйти восвояси, но чужие пальцы, сомкнувшиеся на запястье, вынуждают замереть на месте и обернуться. Венти сидит на футоне, трезвый, как стеклышко, словно не он полчаса назад опрокидывал стопку за стопкой, улыбаясь при этом пьяно и с трудом фокусируя поплывший взгляд на очертаниях реальности. Как будто все это было лишь притворством, умело сыгранным спектаклем для поддержания имиджа легкомысленного барда без гроша в кармане. Еще и смотрит так лукаво, словно объевшийся сметаны кот, что хочется стукнуть. Нестерпимо.       Что Люмин в следующую секунду с удовольствием и делает. Бьёт она не больно, разумеется, а так, слегка, почти не прикладывая силы.       — Ай, да за что? — причитает Венти, хватается за плечо с таким страдальческим выражением лица, словно ему и в самом деле больно. — Я же ничего не сделал.       Ха-ха. Ничего.       — А чтоб неповадно было, — Люмин скрещивает руки на груди. Ей бы обидеться на него за наглое притворство, уйти, хлопнув дверью, чтобы впредь думал перед тем, как испытывать её терпение, но она остается на месте. Ей интересно, что Венти может сказать в свое оправдание. — Зачем пьяного в хлам из себя изображал?       — Не изображал, а слегка переигрывал, — поправляет Венти. — Я всего лишь хотел остаться с тобой наедине, но ты была слишком занята подготовкой к фестивалю и всячески меня избегала, вот я и решил прибегнуть к столь… радикальным мерам. И сработало ведь!       Люмин закатывает глаза. Зарождающееся раздражение колет грудь изнутри, ложится румянцем на бледные щеки. Она не впервые злится на Венти из-за того, что он пытается привлечь её внимание весьма странными способами, но изображать из себя пьяного, будучи вполне трезвым только ради того, чтобы улизнуть с праздника… Кажется, сегодня он превзошел сам себя.       — Знаешь, обычно, когда нормальные… люди хотят чего-то, они говорят об этом прямо, — произносит Люмин таким назидательным тоном, словно она умудренный жизненным опытом старец, вынужденный втолковывать несмышленому юнцу простые истины. — Это ведь несложно. Ты мог бы просто сказать мне, что хочешь уйти, а не ломать комедию.       С этими словами она тяжело выдыхает и трёт пальцами виски, будто у нее внезапно разболелась голова. Хочется уйти поскорее, чтобы остыть в одиночестве и тишине собственной комнаты. Чтобы не видеть его бесстыжий взгляд без капли раскаяния. Но подняться на ноги Люмин не дают — Венти вновь хватает за руку, тянет на себя, и она, совершенно не готовая к такому повороту событий, падает на футон, тут же оказываясь в кольце крепких объятий.       — Уже уходишь? — Венти невинно хлопает ресницами. — Может, останешься? Всего на минуточку. А лучше до утра, я только рад буду.       — Ещё чего, — возмущенно выдыхает Люмин. — Подумай для начала над своим поведением.       Несмотря на недовольный тон, вырваться из объятий она не пытается, и это обстоятельство только подстегивает решимость Венти. Он прижимается к ней практически вплотную, так, что между их лицами остаются считанные сантиметры.       Сердце Люмин пропускает удар.       — Люми, а Люми, — тянет Венти ей на ухо своим до невозможности прекрасным голосом, нарочно понижая его до хриплого полушепота, и Люмин тотчас бросает в жар. От интонации, от звуков собственного имени, от обжигающего дыхания на коже. — За что ты так жестока со мной? Мы с тобой не виделись, кажется, целую вечность, а вместо положенных мне объятий и поцелуев я получил лишь твой равнодушный взгляд. Это ранило меня в самое сердце, знаешь ли.       Разрозненный паззл в голове Люмин моментально складывается в цельную картинку. Уголки губ насмешливо дергаются вверх. Так вот оно в чем дело. За то, что она с самого утра почти не смотрела в его сторону, поглощенная подготовкой к фестивалю, Венти решил отплатить ей сполна, в своей излюбленной манере. Люмин не может понять, пугает её это или же восхищает. До сих пор она и не подозревала, каким хитрым и злопамятным он может быть.       — Ладно, твоя взяла, — Люмин примирительно целует Венти в нос, на что он смешно морщится и тут же тянется навстречу, словно изголодавшийся по ласке котенок, коротко касаясь губами щеки. — Будем считать, что мы квиты.       В конце концов, на него невозможно злиться подолгу и всерьез.       Какое-то время они просто лежат рядом, слушая дыхание друг друга и шум фестиваля, доносящийся сквозь приоткрытое окно. Люмин думает о том, что, несмотря на эксцентричные выходки Венти, любит его всем своим сердцем, и самое главное — за время, проведённое порознь, она безумно по нему соскучилась. И судя по тому, как крепко Венти стискивает её в своих руках, он чувствует то же самое.       — Раз уж ты не сердишься на меня, — говорит Венти в темноту комнаты, загадочно сверкая глазами. — Значит ли это, что я могу рассчитывать на продолжение праздника?       — Какое ещё продолжение? — изображает искреннее непонимание Люмин, хотя прекрасно знает, о чем идёт речь. Внутри неё уже зарождается, медленно растекаясь по телу, волнительная, сладкая дрожь. Соблазн поцеловать Венти прямо сейчас слишком велик, но Люмин продолжает намеренно провоцировать его и наблюдать за тем, как эмоции в чужих глазах стремительно сменяют одна другую. — Не понимаю, о чём ты. Знаешь, мне что-то вдруг спать захотелось, пойду-ка я, пожалуй…       — А ну, стоять.       Венти легонько толкает её в плечо, переворачивает на спину, а сам нависает сверху, упираясь руками по обе стороны от её головы. Всё происходит настолько быстро, что Люмин не успевает ничего понять, а когда понимает — вспыхивает румянцем по самые уши, на сей раз от смущения, и вжимается головой в подушку. Венти только добродушно усмехается, наблюдая за её тщетными попытками скрыть покрасневшие щеки.       Пусть на её теле не осталось мест, которых ни касались бы его руки или губы, Люмин каждый раз накрывает, как впервые. Каждый чертов раз. Ей хватает нескольких секунд, одного взмаха ресниц, чтобы из недоступной и холодной принцессы стать податливой, словно расплавленный воск — вот, что он с ней делает. А Венти, наглец, давно распознал все её слабости, изучил вдоль и поперёк, и теперь с удовольствием этим пользуется.       — Точно хочешь уйти? — спрашивает он с такой интонацией, что вдоль позвоночника у Люмин змеятся мурашки. — Хорошо подумай, моя сесилия.       Он намеренно использует это обращение, зная, что Люмин любит, когда он называет её так. И она смотрит в ответ с вызовом и нескрываемым предвкушением, теплящимся на дне зрачков. Провоцирует. Разумеется, нарочно. Ей думать не надо, она давно уже все решила. Пора заканчивать эту бессмысленную игру — желательно, как можно скорее.       — Я останусь с тобой, — выдыхает Люмин на грани слышимости, сверкая золотом радужек. — До самого утра.       А в глазах читается незримое, но такое очевидное «хоть на целую вечность».       Венти это прекрасно видит. Ему, кажется, не нужны никакие слова, чтобы понять, о чем она думает и чего желает. И потому он не медлит больше ни секунды, склоняется, приникает губами к ее губам, целуя так осторожно, почти невесомо. Люмин отвечает со всей нежностью, на какую способна, тянется навстречу, скользит руками по плечам, шее, вплетает пальцы в растрепанные темные волосы на затылке. Венти отвечает довольным тихим стоном ей в губы, целует куда более жадно, настойчиво, так, что у Люмин голова кругом идет, а вожделение отключает рассудок напрочь, погружая мысли в непроглядный туман.       И всё, что остается, всё, что отныне имеет значение — теплые губы на её губах, гладкая кожа шеи под подушечками пальцев и их рваное, смешавшееся дыхание, в одночасье ставшее общим, одним на двоих.       Люмин не знает, как долго они целуются, но в какой-то момент вызванный желанием туман рассеивается, на короткое мгновение возвращая способность мыслить здраво. Она нехотя отстраняется, кладет ладони на щеки Венти, горячие, тронутые розоватыми пятнами румянца, заглядывает в растерянные, подернутые возбужденной дымкой глаза.       — Нам нужно в ванную, — настойчиво, но при этом мягко убеждает Люмин и добавляет, приложив палец к чужим губам, которые мгновение назад так самозабвенно целовала: — Не спорь.       — Хорошо-хорошо, — отзывается Венти насмешливо, садится на футоне и приподнимает руки на уровень груди в миролюбивом жесте. — Можно я первый?       — Иди уже, — смеется Люмин, поправляя растрепанную челку, и Венти, напоследок чмокнув её в нос, уносится в ванную. Только что сидел рядом, улыбался — и вот уже раздается хлопок закрывшейся двери. Действительно ветер, взбалмошный и своевольный.       Обратно в комнату Венти возвращается довольно скоро — благоухающий ароматом цветочного мыла, раскрасневшийся после горячей воды и сменивший привычную одежду на светлую юката. Люмин же требуется куда больше времени — всему виной шнуровка на платье, многочисленные завязки, застежки и высокие сапоги, выбраться из которых довольно проблематично. Поэтому, стянув с себя одежду, окунувшись в обжигающую воду и по примеру Венти облачившись в юката, Люмин ощущает, что дышится ей определенно легче и свободнее. Словно доспехи сняла, а не платье.       Как только она выходит из ванной и встречается взглядом с Венти, поутихшее желание разгорается внутри с новой силой. Всему виной его глаза — пронзительные, воистину колдовские. Люмин пересекает комнату, замирает, смотрит в немом ожидании. Он не заставляет ее долго ждать, тянет к себе на колени, без труда развязывая затянутый на талии пояс, и скользит ладонями под ткань юката. Тонкая материя соскальзывает с плеч, Люмин зябко ежится из-за прохладного воздуха, но тут же напрочь забывает о холоде, когда теплые, почти горячие руки касаются ключиц, оглаживают грудь и замирают на талии, не позволяя отстраниться ни на сантиметр.       Люмин улыбается нежно и доверчиво, сама тянется в объятия и приникает к чужим губам, таким соблазнительным и желанным. Как же давно они не касались друг друга подобным образом — так давно, что Люмин успела истосковаться по этим откровенным прикосновениям, по чувственным поцелуям, от которых кружится голова, а в животе словно спираль закручивается.       В полумраке комнаты сине-зелёные глаза Венти кажутся тёмными, словно ночное небо. Шальное пламя нахлынувшего возбуждения пляшет по краю радужки бирюзовыми искрами, и Люмин невольно замирает на вздохе. Венти красив, нечеловечески красив, каким может быть только божество, и осознание этой простой истины обдает тело новой волной жара.       — Я так скучал, — шепчет он едва различимо, утыкается влажными губами в шею, дыша так жадно и глубоко, словно никак не может насытиться. Горячие ладони скользят по спине, замирают на лопатках и притягивают Люмин еще ближе, хотя, казалось бы, между их телами давно не осталось расстояния. — Думал о тебе постоянно, боялся, что с тобой может что-то случиться, а меня не будет рядом, чтобы помочь. Я знаю, что моя помощь тебе ни к чему. Знаю, но ничего не могу с собой поделать. Мне до сих пор кажется, что я сплю и вижу сон — реалистичный, такой прекрасный и волнующий, но который растает в воздухе, как только я открою глаза.       Его слова пронизаны такой мучительной тоской, что внутри у Люмин что-то с надсадным хрустом трескается, разлетаясь на мириады осколков. Венти всегда был таким — скрывал горечь и боль за напускным весельем, улыбался широко и беззаботно, напивался до потери сознания и крайне редко позволял понять, какая на самом деле буря бушует в его душе. Зато когда перешагивал грань, ту самую точку невозврата, после которой некуда отступать, выплескивал все то, что душило изнутри и мешало нормально дышать. Как сейчас.       Люмин больно видеть его таким. Таким растерянным, почти беззащитным, отчаянно сжимающим ее в своих объятиях.       Таким уязвимым.       — Это не сон, — одними губами шепчет она, гладит напряженные плечи, стремясь передать через прикосновения все то, что невозможно донести словами. — Я здесь, Венти, рядом с тобой, и я никуда не исчезну. Поверь мне, пожалуйста. Ты мне веришь?       Он не отвечает. Он, кажется, её даже не слышит. Так и сидит, застывший, и судорожно дышит ей в шею. Пальцы впиваются в кожу на спине так сильно, почти до боли. Наверняка останутся следы, но Люмин едва ли есть до этого дело. Пусть. Если ему это необходимо, чтобы поверить, чтобы успокоить нервно мятущееся сердце, она позволит. Позволит все, что угодно, и даже больше.       Кажется, время за пределами комнаты останавливается, пока они сидят вот так, в объятиях друг друга. Люмин слегка отстраняется, обхватывает ладонями лицо Венти, по-прежнему тронутое тенью беспомощности, прижимается губами к его губам — отчаянно, жадно и нетерпеливо. Стремясь разделить одно дыхание на двоих, передать вместе с поцелуем то, что никогда не получится облечь в словесную форму. И когда он послушно раскрывается навстречу, отмирая, когда вновь перехватывает инициативу и опускает руки ей на талию, Люмин чувствует, что сердцу за клеткой ребер становится невыносимо тесно.       Потому что Венти рядом — живой, такой искренний и чуткий. Потому что он, наконец, целует её так, как надо. Жадно, глубоко и так чертовски откровенно.       — Верю, — хрипло выдыхает Венти ей прямо в губы вместе с очередным поцелуем. — Больше, чем кому бы то ни было.       Больше, чем себе самому — вот, что на самом деле говорят его глаза.       Венти отстраняется на какой-то жалкий миг, и Люмин не успевает даже шутливо возмутиться. Потому что он льнет губами к ее шее, нежно, едва ощутимо прикусывает бьющуюся жилку и тут же зализывает место укуса языком. Люмин с тихим стоном откидывает голову, чтобы ему было удобнее, жмурится до цветных пятен перед глазами и из последних сил старается не стонать в голос, когда он ведет губами ниже, расцеловывает острые ключицы, а затем снова возвращается к доверчиво подставленной шее, цепляя мочку уха.       Ладони Венти продолжают блуждать по ее спине, нежно гладят кожу, посылая вдоль позвоночника целые толпы мурашек, и с каждым новым касанием Люмин ощущает, что ей становится невыносимо жарко. Венти словно мысли читает — стягивает с неё юката, отбрасывает куда-то в сторону, оставляя Люмин абсолютно обнаженной и полностью открытой взгляду.       Она сама тянется навстречу за новыми прикосновениями и поцелуями, расцветающими на коже невидимыми ожогами, дышит шумно и чувствует, как оглушительно колотится в грудной клетке сердце. Каждый нерв под кожей будто накален до предела, и оттого простая прелюдия превращается в настоящую пытку. Ей уже мало поцелуев, мало откровенных касаний, лишённых любого намёка на неловкость или стеснительность. Ей хочется большего.       Окинув обнаженное тело Люмин долгим, восхищенным взглядом, который отзывается в груди лихорадочным трепетом, Венти вновь смыкает горячие руки на ее талии. Он опускает ее на футон так бережно, едва ли не трепетно, словно боится ненароком причинить боль, и Люмин с трудом сдерживает улыбку, готовую растянуться на губах. Венти ласковый и чуткий, и относиться к ней по-другому он просто не умеет. Не то чтобы Люмин против. Её кроет от этой нежности, от чувственных поцелуев на распаленной ласками коже, от жаркого, одного на двоих дыхания. От всего, что происходит между ними сейчас.       Венти отстраняется буквально на несколько мгновений, чтобы стянуть и свою одежду тоже. Удобно устроившись между разведенных ног, он вновь наклоняется к ней, коротко целует в кончик носа и тут же скользит ниже. Когда горячие губы касаются напряжённого живота, Люмин шумно выдыхает застывший в лёгких воздух, вжимается затылком в смятые простыни. Огнём горят уже не только щёки, но и грудь, на которой Венти не упускает возможности оставить парочку ярких следов. Но эти ощущения тотчас меркнут, стоит только ему осторожно провести пальцами по выступающим тазовым косточкам и покрыть невесомыми поцелуями напряженные бедра. Люмин тихо стонет, отзываясь на его действия, комкает в руках сбившееся одеяло и шепчет нечто совершенно неразборчивое, когда Венти чуть прикусывает нежную кожу, оставляя на ней едва заметный след.       Ей кажется, что она сгорает изнутри, и с каждым новым поцелуем, с каждым прикосновением к обнаженной коже это чувство только усиливается, сводя её с ума.       — Как ты хочешь? — спрашивает Венти непривычно хриплым, дрожащим от возбуждения голосом, подняв на неё взгляд. Люмин приподнимается на локтях, чтобы отодвинуть со лба Венти растрепанную чёлку, дарит ему нежную улыбку и признается на выдохе:       — Как угодно.       Она, в общем-то, говорит чистую правду. Для неё не имеет значения, как именно он возьмёт её. Главное, чтобы был рядом и не отпускал ни на секунду. Этого более чем достаточно.       Сначала он ласкает её губами и языком, распаляя, заставляя дрожать и жадно хватать ртом вязкий, обжигающий воздух, а уж когда добавляет пальцы, Люмин кажется, что перед глазами у неё рассыпаются звезды. Ей хорошо, ей так хорошо, как не было уже очень давно, и когда очередное прикосновение горячего рта посылает электрические импульсы по всему телу, она не сдерживается — выгибается на простынях с неожиданно громким стоном, напрочь забывая о том, что её может кто-то услышать. В данный момент думать о таких мелочах просто не получается.       Резкое, яркое удовольствие обжигает низ живота Люмин неожиданно даже для неё самой, удушливой волной расползается внутри, и она, коротко всхлипнув, жалобно стонет сквозь стиснутые зубы. Комната перед глазами плывет и кружится, расцветает смазанными пятнами, а в голове так пусто, как не было уже очень давно. Напряженные бедра мелко подрагивают, грудная клетка тяжело вздымается в такт шумному дыханию, и Люмин кажется, что перед глазами у неё рассыпаются звезды.       Сквозь застилающий мысли туман она чувствует, как Венти убирает руку, отстраняясь, и ощущение пустоты заставляет ее, все еще слишком чувствительную, машинально свести бедра. Несмотря на то, что Люмин ощущает себя совершенно измотанной и обессиленной после пережитой разрядки, ей все же хочется, чтобы он взял её по-настоящему, чтобы вновь заставил жарко стонать и выдыхать его имя в темноту комнаты. И когда Венти вновь склоняется над ней, когда заглядывает в глаза, спрашивая разрешения, Люмин лишь едва заметно приподнимает уголки губ и обвивает его руками за шею.       Можно. Уже давно можно.       Венти подхватывает её под бедра, проникая в неё одним плавным толчком, и Люмин, не сдержавшись, стонет протяжно и непозволительно громко. Она подается навстречу, оплетает ногами его талию и льнет, прижимается всем телом, словно хочет слиться воедино. Венти склоняется к ней, целует, ведёт носом по щеке и спрашивает с искренним беспокойством в голосе:       — Тебе не больно?       — Двигайся, пожалуйста, — вместо ответа просит, почти умоляет она, сдавливая его предплечья с такой силой, что на них наверняка потом расцветут синяки.       Люмин кажется, будто внутри у неё разгорается настоящий пожар.       Венти толкается размеренно и неторопливо, ведёт языком по её груди, накрывает ртом возбуждённо торчащие соски, и гладит, трогает везде, куда только может дотянуться. Истосковался, понимает Люмин. Она тоже. Поэтому сама тянется к нему, к его припухшим губам, впиваясь в них новыми несдержанными поцелуями, пока он движется внутри её тела. Вновь чувствовать его в себе спустя столько времени, проведённого вдали друг от друга — боги, как же это сводит с ума.       — Я люблю тебя, Венти, — шепчет Люмин почти беззвучно, цепляясь пальцами за чужие плечи. — Господи, я так сильно тебя люблю.       В силу своего характера она редко говорит об этом вслух, и оттого для Венти такие моменты — на вес золота. Он садится на футоне, тянет её к себе на колени, и Люмин чувствует, что у неё горит не только лицо, но и шея. Слишком открытая поза, слишком откровенная. Так она ощущает себя ещё более уязвимой, чем раньше — впрочем, какая разница, если Венти видел её любой?       — Я тоже люблю тебя, моя сесилия, — улыбается он в поцелуй, глядя на неё, как на самое ценное в мире сокровище. Люмин нежно улыбается в ответ — в бирюзе его глаз, смотрящих на нее с таким обожанием, можно утонуть.       Постепенно темп его толчков становится резче, даже чуточку грубее, но не настолько, чтобы Люмин было больно или некомфортно. У нее по телу бегут приятные мурашки, а низ живота охватывает томительной дрожью. Еще несколько ритмичных, размашистых движений в ее тело — и Люмин выгибается на простынях и звучно, несдержанно стонет. Перед глазами на мгновение темнеет, а дыхание комком застревает где-то в горле.       Венти замирает над ней на дрожащих руках, шумно выдыхает и опускает голову, так что его растрепанные косички щекочут Люмин грудь. Кажется, из него оргазм тоже вытянул последние силы.       — Иди ко мне, — зовет Люмин хриплым полушепотом, притягивая его ближе. Тяжесть его тела действует на нее умиротворяюще — один из тех редких моментов, когда можно забыть обо всем, и насладиться мгновениями близости. Не переживать, не думать.       Только чувствовать.       Люмин давно покинула свой родной мир, но она знает точно: теперь ее дом в руках крепко обнимающего ее Венти.       — Все хорошо? — в его голосе столько искреннего беспокойства, что Люмин не может сдержать насмешливого фырканья. Ласковый и чуткий по сути своей, он не перестаёт заботиться о ней даже в такие моменты.       — Все замечательно, — кротко улыбается Люмин, цепляется пальцами за его шею и притягивает к себе для поцелуя. На сей раз медленного и ленивого, наполненного щемящей нежностью, расползающейся в груди. — Знаешь, чего я хочу прямо сейчас?       — Дай угадаю, опять в ванную?       — Какой ты проницательный, — наигранно удивляется Люмин. — Да, хочу понежиться в горячей воде, пока есть такая возможность. Не хочешь составить мне компанию?       Венти расплывается в лукавой улыбке.       — С радостью.