Дальнейшее - молчание (Колыбельная для Валар - 3)

В Дориате от войска и стражи Тингола стараниями гномов не осталось почти ничего. Диор Элухиль, занявший очень кстати освободившийся трон и, поначалу, принятый народом с радостью, привел с собой новое войско. Разведчики и беглецы, что приходили из тех мест, говорили - войско не из синдар или нандор, чужое, со своими обычаями, держится особняком и подчиняется только Диору. Конунг лауме Один, князь миаи Тевильдо и представитель малочисленного, не имевшего вождя племени уэйри Улво Форвег в этом сомневались, считая, что Диор всего лишь марионетка, подчинение ему неизвестно откуда взявшегося войска сильно под вопросом, куда от этой куклы тянутся ниточки, необходимо выяснить, но осторожно, чтобы раньше времени не спугнуть. Феаноринги и Эол утверждали, что нолдор и мориквэнди тоже к появлению новой стражи не причастны. Решением вождей на задание были отправлены, как обладатели зорких глаз, быстрых ног и острого чутья Ронья, Ойкерои и Горм, сын Билли и Хоуп, недавно умудрившийся с треском провалить зачет по сбору разведданных, который ему предстояло пересдавать, с напутствием от матери: “Если снова зачет провалишь, то не смей на глаза показываться”. За две луны до отправки группы разведчиков Один, вместе с Люком и Илле отправился в край под жемчужным небом, к Тинти Урукето, куда должны были прибыть и разведчики с найденной информацией. Гмык плеснул в священный огонь очага немного пива и положил шматок жертвенного сала, которое немедленно занялось, распространяя по каптерке вонь и чад. Добрый знак. Властелин Мира, в великой милости своей, принял подношение. Священное стадо умножается, телят много, друзья подземные с бичами огненными, хранящие тепло жилищ, последнее время землю почти не трясли, родичи с гор приходят на поклонение и подношение даров священному стаду. Хвала Создателю, за то, что он есть. Было бы совсем хорошо, если бы настырные подмастерья Огнеслава не лезли без спросу в хранилища и не пытались ничего оттуда умыкнуть… Но без этого никак нельзя, сестра Владыки, Дорогами Ведающая, в милости своей, указывает светом своего фонаря пути всем, дабы испытать смирение избранного Хранителем, чтобы не возгордился он, как враги, с Запада явившиеся… Борьба между учениками мудреца, пытающимися раздобыть в обход запретов наставников потенциально (а иногда и вполне реально) опасные артефакты и зелья, и охранными заклинаниями старого тролля давно уже успела перерасти в соревнование умов. Иногда очередное заклинание держалось несколько лун - но всегда находился кто-то, находивший обходную лазейку или достаточно умный, чтобы создать отменяющие чары и все начиналось сначала. -Чхи! А-апчхи! - когда Гмык, дочитав молитву и закончив трапезу выбрел за дверь, из-за шкафа в углу вылезли косматая серая гончая и рыжий в черных пятнах зверь, похожий одновременно на кота и собаку. Чад от жертвоприношения еще не рассеялся, заставляя их отчаянно чихать. -Ну как? Теперь все ясно? - собака перекинулась кареглазой девой с всклокоченными волосами цвета золы и дорожной пыли. -Более чем, - ответил ей тот, кто в человеческом облике был неотличимо похож на странно-рыжеволосого вастака. - И это каждый вечер так? -По пять раз на дню… Апчхи! Валар побери троллью основательность в вере. Молитвам Гмык действительно уделял большую часть своего времени, но подслушивать старого тролля никто не собирался. Интересы его не шли далее сохранности кладовых и коровьего благополучия. Просто Ронья продолжала жить в каптерке за шкафом, отгородившись ковром, сшитым из кусочков разноцветного меха и помогая, к великой радости тролля, пасти коров, Ойкерои нужно было где-то переночевать при том, что соседство не умеющих менять облик он недолюбливал, да и выходить из башни, не привлекая при этом ненужного внимания, из каптерки было проще. Горм присоединился к ним возле парома - не иначе, ожидал их подхода, коротая время у деда. Старый паромщик Байд души не чаял в старшем внуке, считая, что родители к нему слишком уж строги и в который уже раз заявлял, что оставит паром в наследство Горму - “Не всем же подвиги совершать, нужно кому-то живущих-на-земле и с берега на берег перевозить”. Геройства Байд не одобрял категорически. По его мнению, за героем всегда стояла сотня-другая дураков, результаты действий которых и приходилось разгребать герою, от них всех окружающим были только проблемы, неприятности и расходы, а в мире с того творился раздрай и беспорядок. Однако, судя по размерам вещевого мешка, собирал Горма в поход именно он - рядом с мешком рослый и крепко сбитый, как и все лауме, Горм походил на тщедушного гнома. Тем более, что на поясе у него висел топор явно гномьей ковки. На подтрунивание Роньи и Ойкерои на тему “идешь на день - хлеба бери на неделю” внук паромщика обиженно надулся. -Дед и слышать ничего не хочет о том, что идти мы будем налегке и мне все это барахло будет только мешать. Медведь с вещмешком в полсебя - приметнее и глупее ничего нарочно не придумаешь. А он еще и Тиля пытался мне вручить, чтобы было, кому поклажу везти. -Тиля? -Одного из своих мулов, - пояснил Горм, нашедший уши, которым можно рассказать обиду, - У деда их пять. Четырех он купил по случаю у хозяина проезжего дома возле Сарн Атрада, а Тиль - подарок от моей тетушки Дженни. Ее старуху Каялу, которая пала прошлой луной, оказывается, валинорский жеребец, которого моя мама с того берега вместе с Кулумо привела и который себя козлом считает, успел покрыть, а она с того возьми да и ожеребись. Я еле-еле доказал деду, что Тиль нужнее ему на подворье, а не мне в походе. А то он мне всякого барахла нагрузил бы еще в три раза больше. -А топор тоже дед вручил? - саркастически усмехнулся Ойкерои. -Не, топор мне гномы из Эоловой группы металловедения дали, вот, смотри, - Горм гордо продемонстрировал орнамент из красных и золотых змеек, вьющихся на лезвии у основания обуха. -Ничего себе! -А то! Знак Златого Полоза! -Но ведь это… - округлила глаза Ронья. -Экспериментальный образец. Шухрат и Ваня обнаружили, что оружие брошенного Валар мира, которое никто не создавал, смертельно для цветочных духов и им подобных. Считалось, что их можно только развоплотить на время, а оказалось - нет. Можно и совсем уничтожить, как не было. То-то они от тех ножей, винтовки и ракетницы так шарахаются. Так вот Эол, Тьельпе и Курво разобрались, как такое свойство придать уже нашему оружию. Но пока только на один раз, так что промахиваться нельзя. Когда мои приятели-казад узнали, куда я иду зачет пересдавать, они сковали этот топор и вместе с феанорингами против нежити закляли. Мелиан-то, вроде, исчезла, но кто знает, что после себя оставила. В Ногроде, после того, как у них короля порешили, а Диор на дориатский трон уселся, всю эту семейку больше Моргота ненавидят. Самим-то им в Дориате нынче появляться, чтобы ответку выдать, вовсе не с руки. Так что помогли чем смогли. Миновав край Неодолимого болота и оставив по правую руку от себя давно опустевшую и превратившуюся в заболоченное озеро Сонную лощину, а по левую - мельничный пруд, трое оборотней миновали храм Светлых и завернули в “Старый загон”, где ныне заправляла успевшая состариться, раздобреть и дважды овдоветь Красотка Мэй - узнать местные новости и переждать дождь, догнавший их у вастачьей слободки. Со времени Злоязыкого трактир, как и вся деревня Бараний Лоб, успел познать и падения, и взлеты, и смену хозяев, но в целом почти не изменился. Все так же коптил очаг, суетились подавальщицы и трактирные шлюхи, затевали пьяные свары забулдыги, делились сплетнями кумушки, а по бревнам стен нет-нет да поспешно, словно опаздывая на званый ужин, пробегали лоснящиеся черные тараканы. Никто не обращал внимания на деву в сопровождении двух парней - мало ли, кто вошел в трактирную дверь. Взяв по кружке орехового эля и горшок с тушеной и приправленной сельдереем смесью нарезанного мяса, шкварок, лука и капусты, что в “ Старом загоне” всегда готовили отменно, они устроились за неприметным столиком у стены. Трактир жил обычной жизнью. Покрикивала на подавальщиц из за стойки Красотка Мэй, торговались с клиентами шлюхи,за окном лениво брехал цепной пес, гоготали гуси и иногда хрипло орал петух, возле двери шаркал метлой подметальщик. На почетном месте, которое когда-то занимал Злоязыкий, восседал приблудный арфист-менестрель, распевающий героическую балладу о том, как Берен с присоединившимися к нему многими зелеными эльфами Оссирианда явился с Тол Гален, чтобы отбить у гномов похищенный ими у Тингола Наугламир с вставленным в него Сильмарилем. Его скверно настроенная арфа, козлиный голос и нещадно фальшивое пение способны были оскорбить любой мало-мальски взыскательный слух. Ойкерои насторожил уши. Горм тоже прислушался и скривился. -Тебе что, нравятся его завывания? -Тихо, - Ойкерои щелкнул Горма по носу, - Завывания, как ты сказал, мне не нравятся. Но мне очень нравится о чем эти завывания. Слушайте внимательно. -А и правда, - Ронья, послушав очередной куплет, в котором Берен последний раз обнажил меч, сразив им ногродского короля, а после отдал ожерелье Лютиэн, как память о Тинголе, и Тол Гален, осененный благодатью света Амана, стал походить на земли Валар древних времен, потянула носом, ловя запах, хотя для ее спутников оставалось непонятным, что она вообще может уловить, если висящий в трактирном воздухе смрад, состоящий из чада, навоза, чеснока, немытых тел, несвежего пива и готовящихся блюд было можно, без малого, резать ножом на ломтики. Некто, похожий по одежде на бродячего торговца, прячущий лицо под низко надвинутым капюшоном плаща, до того неспешно потягивавший разбавленное эстоладское за столом возле двери, неопределенно хмыкнул бросил угодливо подбежавшей подавальщице глухо звякнувший кошель и вышел за дверь. Ойкерои, хитро ухмыльнувшись, жестом подозвал ближайшую шлюху и показал ей сребрушку. -Уважь, ублажи песнопевца, - мурлыкнул он, указав взглядом на менестреля, - А если узнаешь, откуда у него эта песня и давно ли он ее поет, получишь вдвое. Гномьей монетой. Масляно заблестев густо подведенными сажей глазами в ответ, шлюха проворно поймала брошенную монету и, быстренько сунув ее за щеку, ужом скользнула туда, где менестрель, пустив прощального петуха, закончил балладу несколькими пафосными аккордами с богомерзким диссонансом. Свезло так свезло! Щедро, однако, за песни платит этот вастак-полукровка. Ценитель! Украдкой выплюнув монету на ладонь, рассмотрела чеканку, куснула и снова сунула за щеку. Нарготрондское серебро, без обмана! Уже неплохо. Но гномье золото все же куда лучше. Дориатское, с цветком Тельпериона, которым нынче расплачиваются те, кто служит Кулаку Тулкаса, как поговаривают, перешедшего под руку Диора, или северная, клейменая трехзубой короной орочья платина, оно тоже неплохо, однако самые надежные деньги - монета Казад-Дума. Менестрель-то явно безденежный, дешевка, пьянь, взять с него - пару медяков, не больше. Мысленно она пересчитала предполагаемый барыш, а заодно сколько и за что даст меняла, и решила для себя, что если с менестреля взять ничего не получится, то разменяет нарготрондское серебро на эстоладскую медь, отдаст пять медяков Красотке Мэй, а остальное приберет себе. А уж если рыжий вастак и впрямь расплатится гномьей монетой за то, откуда песня взялась, то про эту монету Мэй и вовсе знать незачем. Жирно будет. -На кой тебе она сдалась? - Горм незаметно толкнул Ойкерои в бок, - У тебя деньги лишние завелись? Его баллады - сплошное вранье. Никто на восточном берегу не согласился бы помогать Берену. -Тихо! - прошипел в ответ страж Тевильдо, - Похоже, я напал на след. Дождь, превративший деревенские улицы в разливанное море непролазной грязи, иссяк к вечерней заре. Дайн в храме Светлых звонил всенощную Вайрэ. Никто не увидел, как по обочине древнего, проложенного гномами в незапамятные времена тракта бегут на север косматая гончая, пятнисто-рыжий кот, напоминающий борзую собаку и бурый медведь с повязанным вместо ошейника поясом с висящим на нем гномьим топором. Тем временем по волоковой тропе вниз по течению скакал на краденой лошади всадник, чье лицо покрывала раскраска дома Киавака. Берен остановил коня, огляделся, но ничего подозрительного не заметил. Вокруг мирно шелестел лес и дорога была пуста. Прекрасно. Никто не знает, что он здесь. Зато все знают, что Сильмариль у Лютиэн, который она теперь носит не снимая, и остров сияет красотой и благодатью, словно земли Валар… Еще чего не хватало. Не нужна ему, Берену Барахириону, “благодать”, от которой, стоило Лютиэн то ожерелье на себя нацепить, вся рыба в Адуранте в одночасье всплыла кверху брюхом. Дескать, слишком ярким свет той “благодати” для смертных земель оказался. Пусть теперь супруга, скорей бы уж бывшая, той “благодатью” и памятью о том, что было, наслаждается, не жалко. А ему отправляться по пути рыбы и второй раз с Намо видеться не охота. Теперь-то он не промахнется. Не задаром же он по пути угощал бродячих дураков-менестрелей во всех придорожных кабаках и проезжих домах, рассказывая побасенки про то, где нынче Сильмариль - до феанорингов должно дойти быстро. Он, Берен, больше не собирается иметь никакого отношения к этой побрякушке. Сработали Киаваковы песни и побасенки в Дортонионе - сработают сейчас и его. Пусть теперь все, кому не лень, бегут к Лютиэн как гончие, взявшие свежий след, считая, что и он продолжает сидеть вместе с ней на острове в Круге Света. Тем временем он, Берен, доберется до Поющей-в-Ночи. Он долго выжидал - и время пришло. Как миновать ее защиту и не сдохнуть при этом от страха, не попасться отродьям Наибольшей и обойти отряды Тинти и Муйнака знает только он, остальным это знать незачем. Не зря втирался к Муйнаку и Тинти в доверие, разведывая все ходы-выходы считающегося неприступным Нан Дунгорфеб. И тогда никто ему будет не указ, ни Лютиэн, ни сыночек с его потомством, ни Киавак со всеми своими отродьями и прихлебателями, ни Моргот, ни Намо. Кто знает будущее - тот владеет миром. И Берен, хлестнув коня по шее поводьями, галопом понесся туда, где текли воды зачарованного Эсгалдуина, курились дымы и пели свои нагоняющие невыносимую жуть неслышимые ухом живых песни черные камни и белые пески Нан Дунгорфеб. Небо играло жемчужными переливами и туман, сливаясь с дымами, курящимися из трещин в земле, придавал причудливо перекрученным стволам гигантского вереска налет нереальности. Но Ломиону было не до странной красоты края под жемчужным небом. Линдумиэн, Хранительница, сокровище Нан Дунгорфеб, Поющая-в-ночи, величайшая из провидцев по эту сторону гор, была строгой наставницей, спрашивавшей полной мерой. Для Ломиона все больше и больше открывалось будущее. Близкие события были яркими, далекие - размытыми, в соответствии с вероятностями, открытыми Огнеславом. Настоящее порождало и изменяло будущее. Дальние события требовали много сил. Да еще и Один явился и они снова, как когда-то, в оставшемся за временем и пространством общежитии, занимали одну жилую нишу в городе, созданном не живущими-на-земле, но ветром, морозом, жарой и водой и Один говорил, что уже видел похожий город в землях, что звались “Турфан”. И снова Одину принадлежал день, а ему - ночь. Дальние события во многом были непонятны. Ломион видел незнакомые земли, битвы, которые могли произойти - но их могло и не случиться. Линдумиэн говорила, что самое главное в увиденном - не только увидеть нужное место и время. Самым высоким искусством было отделить истинные картины от случайных. Напарник же подсмеивался, говоря, что работа провидца очень напоминает поиск жемчуга в большой навозной куче. -В моем мире была повесть о благородном шпионе, - сказал он как-то раз, когда зашел разговор о Валар, - Так вот, там один персонаж, далеко не самый лучший, говорил: “ Памяти нет, Штирлиц. Запомните это. Дайте мне право редактировать «Фолькишер беобахтер» и «Дас шварце кор», а также составлять программы радиопередач, и я в течение месяца докажу немцам, что политика антисемитизма, проводившаяся ранее, была вопиющим нарушением указов великого фюрера – он никогда не звал к погромам, это все пропаганда врагов, он хотел лишь одного: уберечь несчастных евреев от гнева их конкурентов”. Делай выводы, приятель. Некоторые слова напарника, когда он вспоминал мир людей, были непонятны, но выводы напрашивались сами собой. Мало было знать - важно было помнить, а простить и забыть, позволив кому-то подменять память мифами, означало погибнуть. Отложив на край стола кучу свитков, сравнением которых занимался, Ломион отодвинул занавесь из шкуры кивьюта и вышел из хранилища, вырубленного в глубине холма, которому дожди и ветер придали форму, напоминающую ступенчатую пирамиду. Чтобы войти или выйти, нужно было пройти несколько комнат, останавливаясь на определенное время в каждой из них, чтобы не допустить к свиткам способные разрушить их сырость, тепло или холод. Ведущий из хранилища коридор оканчивался массивной дверью на каменном подпятнике, открывавшейся на террасу, у подножия которой лежала травянистая долина с рощицей белых тополей и озерцом, скрытая от мира среди холмов. Когда-то давно и долина, и озеро были изгибом русла Эсгалдуина. Но река ушла, найдя после очередного землетрясения новый путь, и теперь о ней напоминало лишь озерцо, похожее на брошенный кем-то в траву серп, да приносимый иногда ветром шум водопадов. Ломион обнаружил. что провел за свитками куда больше времени, чем собирался - над землей сияло яркое утро. Ломион бросил на землю свернутый плащ и уселся в позе, к которой давно привык: подтянув колени, скрестив руки и положив на них подбородок. Так было удобнее всего смотреть... Вымытые ночной грозой листья белых тополей сверкали под утренним солнцем подобно оправленным в серебро изумрудам. Напитанные светом травы сияли. С озера доносились трели, словно кто-то сыпал дробь на медные колокольчики, заставляя их звенеть. - Кто так чирикает? Птицы? Голос юной девы, послышавшийся словно бы совсем рядом, едва не заставил Ломиона подскочить от неожиданности, но он вовремя сообразил - окружавшие долину холмы создавали странный эффект отражений, и звуки были слышны так, словно тот, кто говорил внизу, стоял за спиной. Ломион поискал глазами и увидел сидящую на валунах возле озерного берега группу квенди, поначалу им не замеченную. Послышался смех. Один из тех, кто были на берегу, встал и сделал пару шагов в сторону. Быстрый выпад рукой в траву и возмущенное чириканье. - Смотри, какие это птицы. Потрогай. -Ой, а она кожаная и немножко мокрая… Юная дева, едва вышедшая из детского возраста, не закрывала мыслей и Ломион, осторожно заглянув, почувствовал ее восхищенное удивление и увидел существо, круглым камешком замершее на ладони. Только белое горлышко трепетало, словно тварюшка никак не могла отдышаться после долгого бега. Четыре лапки, задние - длинные и с перепонками между пальцев, тонкие пальчики без когтей, аккуратное округлое мягкое тельце без хвоста, нежная шероховатая чуть влажная шкурка, причудливо расписанная зелеными пятнами по светло-коричневому фону, огромные глаза, словно впитавшие свет в час смешения света Дерев - тончайшая золотая филигрань. - Какая интересная... Не рыба, а плавает, не птица, а поет... И почему так часто дышит? Боится? - Нет, Роменсуриен, дочь моя, они всегда так дышат, - произнес голос Маглора, - Это называется “жаба”. Вон их - целое озеро. И все поют. - А почему она сейчас молчит? - А ты бы стала петь, если бы тебя поймали? - Знаешь, брат, ловить жаб у тебя получается гораздо лучше, чем говорить речи на пиру. Надо же, и Келегорм здесь. Улыбается. Ему хорошо. Наконец-то хорошо. Вдруг жабы умолкли, и раздался другой голос - будто звук охотничьего рога, если в него взялся протрубить неумеха. - А это кто? Сегодня ведь нет охоты. - Это не охотники. Во-он в тростниках - смотри. Ловить не буду. Действительно, приглядевшись Ломион увидел среди зарослей тростника длинноклювую птицу, чье медово-желтое оперение было украшено черными полосами и штрихами, делавшими ее почти невидимой среди травяных стеблей. Птица стояла неподвижно, втянув голову в плечи, потом сунула клюв в воду и над озером снова раскатился звук, похожий на звук рога. - Она в воде поет? - удивление девы было почти осязаемым. - Ее так лучше слышно. Она тоже охотник. На рыб и лягушек. - Как мы? Мы ведь тоже на жабу охотились. - Мы ловили, чтобы посмотреть, и отпустили. А она ловит, чтобы съесть. - Что скажете? Останемся здесь? Трава уже высохла. Ломион увидел, как Маглор растянулся на траве, подставляя всего себя солнечному теплу. - Ты чего сидишь, Тьелько? Ложись. Нет, не так. Ты весь будто натянутая струна. Так не отдохнешь. Отпусти себя. Совсем отпусти. Будь как вода, как туман. Смотри, как надо... Будто тебя на волнах качает. Хорошо… Дева тихо исчезла в чащобе огромных листьев белокопытника, разросшегося там, где когда-то текла река, а Ломион аккуратно коснулся разума Келегорма. Ничего, кроме солнечного тепла. Глубокий сон без сновидений. Даже не сон. Мир воспринимается - как текущая река, которую чувствуешь, оставаясь при этом на берегу. Или как ветер, что трогает и теребит верхушки трав над тобой, но не задевает тебя. Спокойствие, тишина и солнечное тепло. “Значит, ему так нужно... Держаться волчьему всаднику без друга-варга, только на ненависти и жажде мести - это очень тяжело. Вместо “Я здесь” отвечать “Меня нет. Совсем нет”. Жаль его. Вот только показывать это никак нельзя. Не признает Келегорм жалости к себе. Как и Маэдрос, но у того есть Валет. А еще - Олостариэль, хоть им и редко доводится видеться. Их жалеть - только злить. И при этом они находят время для остальных.” Разыскивая рудные залежи в Криссаэгриме и Эхориате, Маэглин обнаружил, что горы вокруг долины Тумладен, неприступные с юга, востока и запада, на северо-востоке превращались в гряду источенных водой и ветром холмов, где, при желании, пройти мог кто угодно. Ему было ясно - долина, которую жители Гондолина считали неприступной крепостью, на самом деле была ловушкой. Это понимали и немногие, примкнувшие к нему. Но объяснять Тургону, до безумия влюбленному в красоту построенного им города, что оставаться нельзя, было бесполезно, да и Верные его во главе с Глорфиндейлом и Эктелионом считали, что в Гондолине безопаснее, чем снаружи, а многие из тех, кто родились в долине, и никогда не покидали ее пределов, и вовсе думали, что за кольцом окружающих ее гор ничего нет. Тургон, ценивший его умение разыскивать руды и кузнечное искусство, прислушивавшийся к его чутью, когда вывел войска на помощь сородичам в Нирнаэт, чтобы спасти от неминуемого разгрома, и слышать не хотел о том, чтобы навсегда покинуть долину. “Страна слепых! - в который раз думал Маэглин, глядя, как вечерняя тень от западных горных вершин наползает на город, словно огромная злая рука, желающая схватить тонкие белые шпили его башен, - Вся эта долина - страна слепых!”. Последнее землетрясение, куда более сильное, чем обычно, завалило русло Сухой реки и король запретил разбирать завал, где раньше были Врата Спасения. Караваны, что привозили продовольствие в обмен на руду, больше не могли прийти этой дорогой. В кузнях города ковали мечи, копья и доспехи, от которых уже ломились дворцовые оружейные, но что толку в накопленном оружии, если в долине скоро нечего будет есть. Тех урожаев, что вырастают на скудной каменистой почве долины недостаточно, чтобы прокормиться, когда придут к концу запасы. Маэглин видел - нужно было уходить. Пока не стало слишком поздно. А может быть и уже поздно - люди нашли дорогу в долину. В людях Маэглин друзей не чувствовал ни раньше, когда двух их детенышей принесли орлы, ни, тем более, теперь, когда во дворце прочно обосновался Туор, явившийся в когда-то принадлежавшем Тургону и забытом неведомо где и когда доспехе, что было сочтено королем как знак свыше от Валар. О Валар, благих и мудрых, много рассказывала матушка Аредель. Но отец, Эол Мориквэндо, никогда не доверял им и теперь, прожив в Гондолине много лет не столько родичем и гостем, сколько пленником, Маэглин был с ним полностью согласен. Не могут быть благими те, кто заводит в каменный мешок. Возможно, рано или поздно он махнул бы рукой и на Тумладен, и на Гондолин с Тургоном вместе, собрал тех немногих, что стали его Верными и ушел с ними через северные холмы, предоставив голодрим, на поверку оказавшимся не друзьями и не родичами, их незавидной судьбе. Если бы не Идриль. Тургона Маэглин презирал, видя в нем убийцу своего отца, подлеца и труса. В кузине он видел надежду для уже своего после гибели Эола, малочисленного, разгромленного но не покорившегося оружию Элу Тингола и чарам Мелиан клана, где не осталось ни единой девы. Идриль должна была понять, что он предлагает ей свободу и место в клане. Маэглин видел в ее душе огонь, такой же неукротимый, как у Аредель, и надеялся. Возможно, он доказал бы ей свою правоту - но слишком часто ему приходилось отсутствовать в городе. Кузни ее отца требовали все новой и новой руды, а крупных залежей в окружавших долину горах не было. Зато у Туора, никакими талантами, кроме хорошо подвешенного языка, не блиставшего, времени было сколько угодно и Маэглин, каждый раз возвращаясь из поиска и видя, как Туор втирается в доверие во дворце, ненавидел его все больше и все чаще начинал задумываться о том, как бы ловчее устроить незваному гостю несчастный случай. Но после очередного своего возвращения он обнаружил, что в его отсутствие Тургон выдал Идриль замуж за Туора. Это был серьезный удар. Кузина предпочла не видеть и понимать, а быть покорной воле сумасбродного отца. Но Маэглин не потерял надежды. Он знал - смертные долго не живут и потомства от такого союза быть не может, как не может быть потомства между конем и варгом. Время работало на него. “О Властелин, что владеет временем! О та, которой подвластны дороги! Услышьте меня, верните судьбы на правильный путь!” - молил он и ему показалось, что молитва его была услышана, когда Туор куда-то исчез. Но исчез он ненадолго и вскоре появился опять. А через год, после еще одной его отлучки, во дворце появился младенец, нареченный Эарендилем. Маэглин чуял - ребенок действительно был сыном Туора и ошибки быть не могло. А вот родством с Идриль даже и не пахло. Эол не ошибся, давая имя сыну. Маэглин не был обученным Видящим и обучить его было некому, но был единственным Видящим во всей долине Тумладен. И если бы он сумел заглянуть, он бы смог проследить весь путь Туора от дворца через высохшее русло подземной реки и перевал в холмах на севере вплоть до хорошо знакомого сыну Риан трактира, где его бывший хозяин не один раз покупал и продавал рабынь и кабацких шлюх. Младенцы. рожденные за предварительный сговор, никогда не стоили дорого. И уж тем более никто не знал, что на восточном берегу Гэлиона Андрин, перековав под приглядом наставника добытый из могильника черный меч, скажет ему: "Брат! Ищи брата!".