Ядовитый кролик

      Собственное хриплое, тяжёлое дыхание гремело в ушах, заглушаемое грохотом отчаянно бьющегося сердца. Сквозь этот шум почти не пробивались звуки леса, ломаемых им веток, но Хёнджин всё равно знал: где-то там, за густыми ветвями деревьев и кустарников скрывается его преследователь, гонящий его, словно неразумную дичь, подальше от людей, туда, где точно не будет спасения. Хёнджин это понимал, но Зверь, ещё только застигнув собирающую хворост добычу врасплох, грамотно отрезал все пути к отступлению. Умом Хёнджин понимал, он уже мёртв. Но примитивные инстинкты, вслед за осознанием вытеснившие разум, гнали его куда угодно в бессмысленной надежде убежать, скрыться, спастись.       Где-то справа, совсем немного позади раздался зловещий, заигрывающий смех, а сразу следом – манящий бархатный голос, но уже справа и спереди.       — А ты хорош, — голос, который в обычной жизни ласкал бы слух, заставлял все внутренности леденеть. Хёнджин резко сменил направление, но голос вновь появился, уже исходящий из нового места, снова, меняя маршрут Хёнджина. — А ты знаешь, что если дать еде хорошенько пробежаться, сердце будет биться быстрее и отдаст больше крови, прежде чем остановится?       От этих слов Хёнджин припустил с новой силой, но тут же впечатался в раскрытые объятия Зверя. Мужчина в дорогом платье был ниже самого Хёнджина, но куда сильнее и мускулистее. От него пахло дорогими благовониями и Смертью. Хёнджин отчаянно забился в сомкнувшихся подобно капкану объятиях мужчины, но тщетно. Загнанное, тяжёлое дыхание с привкусом крови вздымало его грудь и живот, прижатые к торсу мужчины, ведущего одному ему известный узор по шее Хёнджина сначала носом, а потом и языком.       Не выпуская из тисков собственных рук, мужчина проволок Хёнджина несколько метров и жёстко впечатал в дерево, выбивая из лёгких таким трудом доставшийся воздух. Он прижал коленом тело извивающейся жертвы к стволу, запястья зажал над головой, но остался недоволен прикрытой в таком положении шеей. Вампир сдавил оба запястья в своей правой руке и потянул вниз, заводя его правый локоть за голову и обнажая шею. Вздутые от долгого бега вены на лице жертвы подогревали аппетит, и вампир впился в пульсирующую в такт трепыхающемуся сердцебиению левую артерию, раздирая клыками кожу, мышцы и сосуды. Крестьянин под ним взвыл от обжигающей боли и забился с новой силой.       Туго сжатые руки и горящие от долгого бега ноги мгновенно ослабли, стоило острой боли прошить всё тело. Рвущаяся плоть сводила сознание с ума, а стремительно покидающая тело кровь уносила с собой и остатки сил.       Смутная, неоформленная мысль пробилась в сознание сквозь густое варево ужаса, боли и отчаяния. Хёнджин извернулся и со всех своих малых сил пнул терзающего его мужчину в коленную чашечку опорной ноги. Оба кубарем рухнули на землю, и Хёнджин ощутил, как чужие зубы вырвали из него клок плоти во время падения. Кровь хлынула с новой силой, заливая шею, одежду лицо.       — Ах, ты поиграть хочешь, с-с-сучёнышь… — вампир шипел с явной угрозой, куда более ужасающей, чем все его предыдущие действия. От страха, боли и отчаяния из глаз Хёнджина хлынули слезы, смешивающиеся с прошлогодней палой листвой и землёй. Всё тело прошиб ледяной едкий пот.       Не успел Хёнджин даже приподняться на ослабших от кровопотери руках, как его с силой перевернули на спину, резко вдавливая плечи в землю. Юноша постарался наклонить голову влево, чтобы прикрыть рану, пусть лучше кровь уйдёт в землю, чем достанется монстру — но мышцы его не слушались, и вампир, легко боднув его голову носом, без труда снова впился в хлещущую кровью рану.       Словно в наказание за неповиновение теперь он не просто высасывал и так текущую кровь, а словно жевал плоть под его губами, превращая каждую секунду жизни Хёнджина в кромешный ад. Юноша судорожно дёргал конечностями, рыдал и звал на помощь родителей, но разум уже понимал: придёт только Смерть.       В какой-то миг пальцы, хаотично зарывающиеся в землю, сомкнулись на обломке ветки. Прежде, чем хоть какая-то мысль зародилась в агонизирующем сознании, он воткнул палку в бок вампира.       Вампир оторвался от своей жертвы и с удивлением уставился на торчащую из него ветку. Он выдернул окроплённое его кровью внезапное оружие и прижал ладонь к пульсирующей ране, уже начинающей пощипывать. Регенерация затянет ранение за пару часов, а к концу недели не оставит и шрама. Но сейчас Минхо в неверии смотрел на свои пальцы, запачканные в его собственной крови. Вампирской крови, пролитой жалким человеком, едва вступившим в брачный возраст тощим сосунком, питающимся голым рисом, его же семьёй и выращиваемым. Яростный раскатистый рык зародился в груди и сорвался с губ Минхо.       — Ты сам напросился! — с этими словами он одной рукой сжал челюсть трясущегося юноши, заставил открыть рот, а второй – окровавленной – скользнул между испачканных землёй и человеческой кровью губ, оставляя собственную кровь на языке. Тот скривился от горького вкуса, но Минхо лишь усмехнулся, вновь поднёс руку к ране, собирая кровь и снова заставил юношу испить своей крови.       Вампир встал, сгрёб в кулак одежду на груди хнычущей жертвы и отволок к показавшемуся удобным крупному дереву. Он привалился спиной к стволу и прижал к себе обессиленного юношу. Задрал его рубаху и грубой дешёвой тканью обтёр лицо и губы. Он вновь приник к шее юноши, но уже не высасывая, а слизывая кровь. Будет любопытно посмотреть, какой процесс произойдёт быстрее, смерть от кровопотери или обращение от вампирской крови. Он раз за разом подносил пальцы к своему боку и губам юноши, принуждая сглатывать собственную кровь и, временами отрываясь от рваной шеи, интимно, словно любовнику, шептал зловещие угрозы на ухо.       — Ты станешь низшим вампиром, ничтожной жалкой вечно голодной тварью, не способной без моего позволения ни заговорить, ни поесть, ни сгинуть. Твои жизнь и смерть, твои воля и сущность — весь ты будешь в моих руках. Ты будешь моей игрушкой, вынужденной исполнить любой каприз, а как только наскучишь, я просто тебя оставлю, не позволяя умирать. И ты будешь стоять там, где я тебя покину, днями и неделями, терзаемый теплом и холодом, солнцем и тьмой, ветром и осадками, неспособный ни пошевелиться, ни умереть без позволения, пока твоё вечноживое тело не растерзают дикие звери, оставив лишь раскиданные по округе кости.       Только войдя во вкус со своими угрозами, Минхо с досадой заметил, что юноша в его руках совсем затих и обмяк. Он даже расстроился, уж больно ему самому понравилась описанная картина. С досадой он напоследок лизнул скудно сочащуюся кровью шею и отбросил в сторону разочаровавшее его тело.       Минхо встал, обтёр о почти чистый клочок крестьянского платья руки, отряхнул свою одежду и принялся осматриваться чтобы определить стороны света и направление своего будущего пути. Звуки лесной жизни, буквально только что распуганные человеческими криками и стенаниями возвращались. Одна за другой возвращались к своим брачным весенним трелям птицы. Минхо найдёт, на что переключить внимание, чтобы поднять своё рухнувшее настроение.       Отчаянный, преисполненный муки и страдания вопль разрезал пространство.       Отброшенный как более не нужный мусор юноша, не подававший признаков жизни, судорожно забился на земле. Желудок всё же успел усвоить вампирский яд, и теперь тот, разносимый слабым током оставшихся крох крови, травил его нервы и мышцы, заставляя мускулы случайно напрягаться и сжиматься. Конечности метались по земле, взмывали в воздух и с силой бились оземь. Крики, вопли и рыдания обрывались на середине, оборванные резким спазмом диафрагмы или голосовых связок. В какой-то миг все мышцы разом сжались, едва не ломая кости юноши, погружая его сознание в бурное море нескончаемых страданий. Секунда сменялась секундой, сердце сжималось раз за разом, прогоняя отравленную кровь дальше по телу, но оно оставалось единственной во всём теле движущейся мышцей. Хёнджин не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни прикрыть распахнутые от боли глаза, ни расслабить хоть одну из судорожно напряжённых мышц. Зубы скрипели и крошились под мощью стиснутых челюстей. Сухожилия на шее натянулись, лицо покраснело от напряжения. Весь он представлял собою картину пугающую и уродливую.       Собиравшийся уже уходить Минхо с детским восторгом любовался чужими мучениями, упиваясь каждой секундой личного ада посмевшей ранить его добычи. Он обошёл застывшего в переломном спазме безмолвного юношу по кругу, выбирая точку наилучшего обзора и в итоге уселся в метре от головы парня. Так, чтобы распахнутые застывшие глаза, чёрные от затопившего радужку зрачка, были вынуждены видеть его злорадно улыбающееся лицо и ничего кроме. Если переживёт этот спазм, его игрушка уже никогда никуда от него не денется. Если сердце остановится, регенерация запустит его вновь. Если кровь иссякнет, тело выжмет из себя другие соки, впитает дождь, но найдёт жидкость, которую вновь запустит по венам и артериям. Срастит кости, наверняка уже изломанные мощью сократившихся мышц.       Мир Хёнджина превратился в бесконечный поток боли, единое непоколебимое мучение, в котором было лишь две сменяющиеся детали: его собственное сердцебиение и лицо вампира, расплывающееся то в счастливой улыбке, то в злорадной усмешке. В попытках отвлечься от боли, убедить себя, что время не застыло, что оно всё ещё движется, и однажды вновь запустится и для него, Хёнджин начал считать удары собственного сердца.       Первый, второй, третий… двенадцатый, тринадцатый… сто двадцатый…       Хёнджин мысленно взвыл от новой боли, расцветшей теперь в его мозгу, в местах, которые он никогда в жизни не ощущал, не знал, даже, что они существуют. Слишком надолго лишённый воздуха парализованными лёгкими мозг, вместо кислорода получающий лишь вампирский яд, дал о себе знать, взрываясь вспышками хаотичных сигналов, стирая личность, порабощая волю и замещая прежнее «Я» желаниями отравившего его Господина, волей Господина и связью с Господином. Перед глазами так и маячило до неприличия довольное лицо вампира. Весь мир вокруг растворился. Не было ни земли, ни деревьев, ни прохладного весеннего солнца. Лишь вампир и галлюцинации с его кровожадными воспоминаниями и фантазиями, которыми тот щедро делился со своей жертвой.       Минхо продолжал любоваться чужими страданиями. Минуты через две он ощутил тонкую мысленную нить поводка, потянувшуюся от юноши, и ухватился за неё. Он злорадно усмехнулся. Начал считывать его воспоминания и подкидывать юноше всё новые и новые образы того, что сотворит с ним. Он почувствовал, как всё то, из чего состоял перенек перед ним, начинает стираться, грубо сметаемое ядом и мощью сознания Минхо. Тут же мелькнула мысль, что с такой игрушкой будет скучно играть. Если Хёнджин забудет родителей, все редкие счастливые воспоминания и будет знать лишь подчинение воли Минхо, не будет никакого сопротивления, никакой борьбы, и само наказание потеряет смысл и интерес. Нет уж. Лучше Минхо огородит его воспоминания, запрёт и лишь иногда будет показывать, дразня и издеваясь. Пусть иногда у него будет свобода воли, которую одной мыслью Минхо сможет отнять. Это будет стократ больнее и интереснее.       Наконец округу огласил новый крик. Мышцы Хёнджина одна за одной расслаблялись и сокращались, возвращая свою подвижность. Парня ломало и корёжило. Его мучения будут длиться ещё пару дней, пока превращение не завершится, но вне всяких сомнений переломный момент позади, его человеческая жизнь подошла к концу.       Глядя на скулящее бьющееся в агонии тело перед собой, Минхо размышлял, а не послать ли своего нового зверька попрощаться с родителями. Дать доступ ко всем воспоминаниям, эмоциям, чувствам и чёткий приказ: расправиться с особой жестокостью. Образ, как к старикам, обыскавшим всю округу в поисках единственного пережившего младенчество ребёнка, возвращается окровавленный сын и рвёт их плоть, бесконечно извиняясь и рыдая, ласкал фантазию Минхо.       Превращение — дело не быстрое, и к вечеру Минхо успел заскучать. Крики и стоны давно превратились в унылые однообразные хрипы из-за сорванного, не успевающего исцеляться горла. И тогда Минхо порадовался, что сохранил пареньку воспоминания. Он просматривал их одно за одним, детство и юношество всплывали вперемешку. Минхо, уже родившийся вампиром, выросший в состоятельной семье в окружении прислуги, рассчитывал позлорадствовать над тяготами жизни необразованных нищих крестьян, но вместо этого впервые в жизни лицезрел искреннюю родительскую любовь и тёплые семейные отношения. Мелкие искренние радости вроде первого самостоятельно пойманного карася, перового найденного гриба или горести вроде разбитой коленки, первой драки или собственноручно обезглавленной птицы, разделённые с родителями, били лишённого всего этого Минхо наотмашь. Он и не знал, как ему не хватает всего этого, пока не подсмотрел, как бывает хорошо, если это у тебя есть.       Мысль убить стариков, не имевших ничего, но давших своему единственному сыну больше, чем имевшие всё родители Минхо — ему, теперь приносила дискомфорт и даже боль самому Минхо.       Раз за разом он прокручивал в голове воспоминания Хёнджина, представляя себя на его месте. Нет, он не мог ни убить этих людей, ни отравить тяжестью потери сына.       Минхо перевёл взгляд на потерявшего сознание юношу. Он всё ещё раздражал. К обиде за ранение добавилась зависть за счастливое голодное детство. Парень при жизни был до неприличия жизнерадостным и до тошноты добродушным. Такой сладенький, что зубы сводит.       Продолжая размышления, Минхо принялся собирать палую листву и сухую прошлогоднюю траву, чтобы устроить себе удобную лежанку. Засыпал Минхо с готовым планом. Как Хёнджин оправится, придут к родителям, расскажут красивую сказку, мол сын ваш спас в лесу меня, высокопоставленного господина, и за это я хочу забрать его себе в услужение. Жизнь лучше прежней ему и потомкам гарантирую. В такую сказку они будут счастливы поверить. А если не поверят сами, Минхо им в этом поможет внушением.       Да, точно, отличный план. А что делать с самим Хёнджином Минхо решит позже. Будет зависеть от его поведения и настроения самого Минхо.