Цветы

      Бумажная волокита затягивает в себя слишком удачно. Тома перебирает всю макулатуру у себя на столе, ставит печати, если они требуются, и иногда делает небольшую разминку своим мышцам, вытягиваясь вверх, как росток к солнечному свету. Он вникает в обновления электронных карт своих пациентов, чтобы примерно прикинуть дату выписки и поскорее обрадовать детей и их вымученных больничными стенами родителей. Аккуратным почерком доктор записывает себе на отдельный листок сроки для того, чтобы перед ужином пройтись по этим палатам и сообщить радостную новость: он как никто другой знает, что проживание в больнице — занятие утомительное.       Врач с улыбкой скрывается за разными дверями, смотря на взбудораженных малышей и их родителей, в глазах которых читается беспокойство, ведь просто так педиатр обычно не заходит. Он видит, как с родительских (чаще женских) плеч падает гора беспричинного волнения, а на нижних веках скапливаются слёзы радости, которые блондин просит придержать, ведь воистину счастливых моментов в их жизнях ещё будет много. Подростки, которых всего двое под его ответственностью лежит, смотрят волком, стараясь поскорее закончить разговор, ведь чужой человек, даже если он врач, отталкивает сильно, а родной руки рядом нет, чтобы прижаться к ней в поисках защиты. Тома с улыбкой на лице радует и их, ведь отношение должно быть ко всем одинаково доброжелательным, как ему кажется.       Коридоры встречают своим ярким освещением и довольными лицами медицинского персонала, который свои смены на сегодня отработал, а на дежурство не остаётся. Дома их ждут семьи. Врачи кивками прощаются со своими знакомыми, пока зона поражения их счастьем разрастается по мере приближения к первому этажу, а после и главному выходу из больницы. Где-то глубоко внутри Тома тоже хотел бы спешить домой к тем, кто его мог бы ждать.       В столовой для персонала шумно, но это уже давно не режет слух, потому что стало привычным. Доктор занимает свободный стол ближе к стене помещения и прислушивается к разговорам и смеху неподалёку. Когда слышатся слова о симпатичности какого-то врача из отделения неврологии, то в голове простреливает мысль о том, что это разговоры студенток: во время его обучения такие случаи тоже были. Блондин абстрагируется от окружающих, пропадая в своих размышлениях о Камисато, который сегодня оказался в нужном месте и в нужное время, но отчего-то это осознание колет в бок чувством вины. Затылок резко саднить начинает от лёгкого удара.       — Как с тобой можно вообще общаться, если ты выпадаешь из жизни временами? — фыркает Аято, кладя вилку обратно на свой поднос и садясь напротив блондина. Неприятным ощущением было не чувство вины, а столовый прибор хирурга, а неожиданной тяжестью на голове — его ладонь.       — Это в первый раз происходит, — возражает педиатр резко. — Какой адекватный человек так привлекает внимание к себе? — тихо возмущается Тома, разглядывая приятеля.       — Архонты, я тебя звал раз двести, но ты не обращал внимания. Это было крайней мерой, — небрежно фыркая, отвечает врач и позволяет себе сеть удобнее на стуле, который едва ли назовёшь комфортным.       Тишина, появившаяся между ними, даёт загруженным работой мозгам выдохнуть и сбавить градус накала, чтобы обычный, до боли привычный для них ужин не перетёк во что-то ранящее до глубины души. Они прячут кусочки еды за губами почти одновременно, но не обращают на это внимания, вслушиваясь в чужие разговоры, которые их совершенно не касаются.       Камисато не выдерживает первым, когда начинает проделывать в коллеге дыру взглядом, но тот продолжает игнорировать эту безмолвную попытку извиниться. Педиатр ждёт слов, которые вытянуть из Аято порой просто невозможно, но они нужны: чья-то смерть на его операционном столе, попытка успокоить или извиниться, желание быть участником чьей-то жизни или простое признание в своих же чувствах, не взирая на их природу — не имеет значения сама ситуация, но сколько несут в себе простые слова.       Тома сдаётся на пятой минуте уплетания еды под пристальным взглядом, откидывается на спинку стула, расправляя плечи, складывает руки на груди и выгибает бровь в непонимании такого поведения, ведь языки пока ещё у них на местах. Он видит, как хирург тушуется на мгновение, отводя глаза в сторону для обдумывания ответа, но следом замечает и его неготовность говорить. Блондин выбирает наказание молчанием, прекрасно зная, что это — единственный способ, который сможет подорвать временами напускную самоуверенность Камисато и вернуть его с вымышленных небес на землю. Пальцы только снова касаются столовых приборов, как их мягко обхватывают чужие и промёрзшие до самых косточек.       — Я был не прав, мне стоило дождаться, пока ты выйдешь из своих мыслей, — наконец говорит Аято, смотря с искренним сожалением, которое разобрать суждено не каждому.       — Мне тоже не стоило так резко реагировать, извини. Я слишком отвлёкся, — на выдохе губы растягиваются в мягкой и успокаивающей улыбке, пока ладонь с силой сжимает ледяные пальцы. — Но мы не будем об этом говорить. Мы поговорим обо всём вечером, а сейчас давай просто спокойно поедим, — добавляет он и возвращается к приёму пищи, который стоит закинуть в желудок поскорее, ведь до утра больше полноценной еды не будет.       Ближе к концу ужина, когда в больничной столовой остаются лишь единицы, с их губ начинают слетать колко-приятные шутки, ведущие к разбору произошедшей ситуации только косвенно, но всё прекрасно видно, когда в одной паре глаз вспыхивает интерес понять причины, а в другой — нежелание раскрывать свои шкафы, из которых выпадет сотня скелетов. Камисато хорошо читает немые просьбы по взглядам — его профессиональная обязанность, — потому и не потрошит Тому, который и без него натерпелся днём. Они вместе относят посуду, благодаря работников кухни за их труды и действительно вкусную еду, ведь сделать что-то съестное из «сбалансированного питания для медицинского персонала» — почти невозможная задача.       Они неспешными шагами проходят по коридорам, в которых, один за другим, выключают свет, оставляя лишь тусклую подсветку. Полумрак здесь уже давно никого не пугает, а даже наоборот — успокаивает отсутствием лишней суматохи. Тома долго не мог понять, почему свет в коридорах выключают обычно, но после слов работника реанимации всё встало на свои места: «Скорая едет на свет». Каждая больница — это кладезь личных суеверий, хоть врачи и считаются преемниками науки, но остаются такими же людьми, какими были до получения лицензии на лечение окружающих. Педиатр знает о том, что многие врачи не ограничиваются поверьями заведения и имеют свои личные приметы, ставшие со временем привычками и личными защитами.       Их тихие голоса растворяются во тьме и тишине, сталкиваясь с больничными стенами. Камисато мягко улыбается, пока Тома просто внаглую разглядывает блёклую тень от его ресниц, падающую на бледные щёки. Парни наспех прощаются, но знают прекрасно, что совсем скоро уже снова встретятся, когда время приблизится к полуночи.       Он переступает порог своего отделения, которое вот-вот должно полностью погрузиться в сон. Врач завидует им, ведь у него нет возможности поспать, но и понимает, что отдых в стенах больничной палаты — не отдых вовсе. Медленными шагами он идёт по широкому коридору, где часто слышны детские выкрики днём. На пробковых досках висят корявые рисунки, на нижней части которых виден приятный женский почерк — сестринский, — с именем и возрастом ребёнка, чья рука приложила усилия для создания такого своеобразного шедевра. В игровой зоне, где на полках стоят безопасные игрушки, по полу раскиданы мягкие подушки, чтобы сидеть было удобнее и теплее. В груди разгорается пламя гордости за уют в отделении, где все малыши могут получить помощь, даже если этому малышу через пару-тройку месяцев исполняется семнадцать.       Ладонь касается прохладной ручки двери, надавливая на неё, пока вторая в кармане халата прячет ключ от кабинета. Тут не так комфортно, потому что нет обычных мелочей: досок для рисунков и заметок, рамок, фигурок на открытых полках. Всё лежит в долгом ящике уже давно, но руки, откровенно говоря, не доходят до этого из-за глупой усталости. Возможности его организма ограничены, как бы не хотелось думать иначе. Тома плюхается в объятия к своему рабочему стулу, позволяя себе утонуть в его мягкости и расслабиться, пока мысли не связываются в новый клубок.       Поведение Аято для него — блуждание среди трёх сосен. Педиатр уверен, что знает этого человека лучше, чем даже самого себя, но в это же время кажется, что чужая душа оказалась потёмками. Открытая книга вдруг стала закрытой и развёрнулась к нему корешком, чтобы точно никакая информация не выползла со страниц — Камисато всегда был кристально ясным, временами предсказуемым, но за мгновение стал кем-то другим. Кем-то, кто уже точно не просто самый близкий друг на планете.       Ручка падает на пол, когда Тома вздрагивает от неожиданного стука в его дверь. Он поднимает взгляд на часы, висящие над входом в его кабинет, и разглядывает стрелки, указывающие на половину двенадцатого ночи. Камисато вовремя, ведь в противном случае новое волнение полностью забило бы голову педиатра. Парень в спешке встаёт со своего места и направляется к двери, игнорируя ручку на полу.       — Пройдёмся? — сразу спрашивает хирург, кивая в сторону коридоров. Понимает, что в кабинете будет трудно сосредоточиться на такой важной теме.       — Да, пошли, — без промедлений отвечает блондин и тянется за ключом в кармане, чтобы его не ждали слишком долго. Их глаза пересекаются, когда Тома разворачивается, и в холодной радужке читается обычная нервозность, свойственная всем, но кроме, как казалось раньше, Аято. Образ холода и сдержанности рушится за секунды в глазах педиатра. — Волнуешься? — не сдерживаясь, интересуется он и тут же одаривает мягкой улыбкой в попытке успокоить.       — Да, — сухо отвечает врач, прикрывая глаза для того, чтобы рассредоточенные мысли собрать воедино. — Я хочу поговорить с тобой о нас, — честно выдыхает Камисато, контролирующий всё и всегда. — Давай выйдем, а там я спокойно объяснюсь? — и в ответ получает твёрдый кивок, но нежную улыбку.       Слишком много уточнений — первый звоночек к тому, что Камисато ситуацию под своим контролем абсолютно не чувствует, и Тома знает это лучше, чем кто-либо другой. Вряд ли хирург сам знает о мелочах в своём поведении, которые выдают его напряжение. Пальцы педиатра невесомо касаются чужого плеча, а после кончики превращаются в целую ладонь, согревающую сквозь одежду совсем небольшой кусочек Аято. Бушующее волнение из глаз исчезает как по приказу, а вместе с ним и всё его тело расслабляется. Где-то на подкорке блондин и сам понимает, что им будет обоим легче, если в головах не будет лишней тревоги, потому и применяет незамысловатые приёмы, которые часто использует с детьми в своём отделении.       На улице в лица резко бьёт приятная прохлада. Ветер залезает под все ткани, морозит совсем легко и вылетает дальше, чтобы поскорее найти себе новую жертву для охлаждения, но наверняка не понимает, что наоборот отрезвляет их головы, наводя порядок и оставляя между ними лишь желание быть понятыми и принятыми при любом раскладе ситуации.       Камисато притупляет взгляд в асфальт, когда усаживается на часть ступенек, оставляя рядом с собой место для педиатра. Тома клянётся, что слышит, как затруднённо дышит хирург, на мгновение даже начинает переживать за его самочувствие, но после успокаивает себя: Аято просто задерживает дыхание временами, а от того оно становится тяжёлым. Педиатр не влезает в чужую голову без приглашения, терпеливо ждёт начала со стороны приятеля, прекрасно зная, как сложно поднять давящую тему.       У блондина ладошки потеют быстрее положенного от глупого беспокойства, что все его вымышленные замки будут разрушены за секунду всего одной единственной фразой, даже если её попробуют смягчить глупыми оправданиями. Приходится брать себя в эти самые влажные руки мысленно, наяву царапая бедро сквозь ткань брюк, чтобы просто держаться в здравом уме. Тревога превышает все допустимые значения.       Губы расслабляются в почти шепчущем «я начну?», за которым следует негромкий кашель, чтобы голосу вернуть прежнюю силу и уверенность. Ручеёк разговора начинает пробиваться сквозь грязь волнения.       Чувства — одна из немногих вещей, которая отличает людей от низших животных. Собаки испытывают привязанность к своим хозяевам, лебеди любят раз и на всю жизнь, а коты чувствуют смерть. И если последнее наука всё ещё пытается доказать, то первые два утверждения давно в мире людей стали аксиомой, не требующей доказательств. Звери и птицы не задумываются о то, как объяснить партнёру свои чувства, потому что действуют скорее на уровне инстинктов, нежели разума, но у них — людей, — всё не так просто, ведь объяснить то, что ты испытываешь — святая обязанность каждого, если есть желание жить полноценно.       Тома для семьи Камисато изначально был диковинкой, которую принесло из Мондштадта великой случайностью. Они оказались первыми, кто решил помочь чужаку освоиться на новом месте и привыкнуть к здешним правилам как в больнице, так и на улице. Впрочем, язык блондин практиковал с ними же. Он сразу оказался чем-то родным в семье, которая осталась без единого взрослого плеча рядом, а Тома оказался местной мамочкой, волнение и забота которой усыпляли неразумные страхи. Мондштадец сразу стал родным для них, но для каждого по-своему.       Для Аяки, которая получала ласку в последние годы лишь от Аято, Тома стал равен ещё одному старшему брату. Она часто ругала его, как и родного брата, за то, что они забывают про своё здоровье, гонясь за исцелением других. Девушка никогда не видела в этом человеке кого-то ещё, кроме как частичку семьи.       Аято же воспринимал по-своему: разрешал больше, чем каким-либо своим друзьям, подпуская ближе положенного; интересовался деталями жизни, которые на простой дружеский интерес не спишешь, и подавал руку помощи в любой момент, когда это требовал один лишь взгляд блондин — его померкшая зелень глаз. Всё с самого начала было не таким.       Совмещать работу, учёбу в медицинском университете и ответственность за малолетнюю сестру — невозможная ноша, особенно в том случае, если совсем недавно погибла мать, остававшаяся последней опорой. У Камисато просто не было возможности думать о том, чтобы привести в квартиру кого-то, ведь все мысли были заняты анатомией, учёбой его младшенькой и обслуживанием посетителей в забегаловке возле дома. Времени и сил не было на физическую близость, а об эмоциональной связи и говорить не стоит.       Тома оказался громом среди ясного неба, медленно проникая под одежду и впитываясь через кожу в кровь всем своим существом. Из-за банальной неопытности и глупого страха Аято даже не думал о том, что это может быть далеко не крепкая дружба, вызывавшая зависимость от чужого оптимизма и голоса. Осознание пришло после ночи с признанием, когда эти три жалких слова резко оказались нужны ещё раз и ещё. Всплыли в памяти и разговоры с маленькой Аякой, расспрашивающей о том, какую же принцессу хочет её любимый старший брат. Принцесса всё это время была рядом.       — Это смехотворно, да? — морщится после неспешных объяснений врач, закрывая лицо руками и надавливая на глаза, тем самым снимая лишнее напряжение.       — Нет, а должно? — вскидывает брови педиатр со звонким неожиданным смешком.       — У меня есть огромный опыт по вскрыванию чужих тел, я видел множество внутренностей, помог сестре оправиться от смерти мамы, но никогда в жизни не чувствовал эту глупую любовь, — он кривит губы в расстроенной гримасе, косясь на блондина. Его улыбка сейчас жизненно необходима, а Тома будто чувствует это и тянет уголки в разные стороны.       — У меня в отделении очень много детей, которые будут рады отдать тебе всю свою любовь, — шутит с гаденькой ухмылкой доктор и получает тычок острым локтем между рёбер.       — Отдай мне свою любовь, — укладывая голову на собственных коленях, проговаривает в половину голоса хирург. — Я хочу, чтобы меня любил именно господин Тома из отделения педиатрии.       Глаза в глаза. В одних читается бескрайность полей и лесов, свобода и искренность, умело граничащая с наивностью; в других виднеется спокойствие морей и океанов, замкнутость и холод, почти травящий до смерти чужих людей. Противоположности притягиваются, правильно же?       — Ты мне нравишься, — проговаривает самым шёпотом блондин и прижимается тёплыми губами к чужому прохладному от ветра лбу. — Доверься мне, Камисато, и я постараюсь дать тебе всё, что только имею, — добавляет он тихо в висок, поглаживая по затылку и позволяя себе повторить позу хирурга.       — У тебя есть только однушка от больницы, как подарок приезжему специалисту, — шутит парень, пока в радужке капельки игривости сменяются серьёзностью, — Дай мне просто себя, а остальное будет нашим общим делом, — не повышая голоса больше, отвечает Аято, растягивая губы в мягкой улыбке и прикрывая глаза. Он уверен, что происходящее — это не сон, ведь иначе бы пальцы так не холодило от обычного ветра.       Тишину разрывает на мелкие клочья резкий писк двух пейджеров, напоминая парням, что спасение чужих жизней — их приоритет. Весь трепет улетучивается сразу, оставляя от этого разговора лишь горящее под кожей место поцелуя, ведь этот жест искреннее и чище любых других действий. Они срываются со ступенек почти мгновенно и бегут в сторону нужных дверей, чтобы посмотреть на ситуацию. Удивлению нет предела, когда подъехавшая бригада скорой помощи спокойно передаёт какого-то человека уже подошедшему доктору. Спешка, как оказывается, была ни к чему, ведь это оказалось случайной ошибкой девушки на посту медицинской сестры, которую оставила на пару минут её более опытная коллега, а та, новенькая, со страху дала сигнал о срочном вызове.       Парни выдыхают и провожают взглядами поступившего пациента, которого, по всей видимости, уже ждал его лечащий врач. Они скрываются в одном из коридоров, позволяя плечам больше не напрягаться в страхе за неожиданный сигнал с пейджера, но вместо этого напрягают разум, чтобы зацепиться за то спокойствие, из которого их ненароком вырвали.       — Кто мы теперь друг другу? — прекращает тишину Тома первым, смотря на хирурга внимательно, стараясь в полумраке разглядеть каждую его эмоцию.       — Разве не очевидно, что пара? — улыбается Камисато. Его тепло разносится за считанные секунды, вызывая ответную радость у педиатра, чьё волнение резко начинает отступать назад. — Но это не значит, что я смилуюсь над тобой и разрешу не передавать эту девочку другому врачу. После обхода мы идём в твой кабинет, ты пишешь официальное заявление главврачу, а потом выбираешь того, кто будет лечить её.       Ясность в глазах блондина тут же меркнет, заставляя цветы тут же завять из-за отсутствия тепла, но он всё понимает: понимает, что это дело не даст ему дышать сейчас и после выписки Асуки; понимает, что у него нет больше права на её лечение, ведь эмоциональная привязанность может оказаться причиной её гибели — понимает, что так просто-напросто нельзя, потому что это губительно по отношению к ним обоим.       — Хорошо, ты прав, — на выдохе соглашается он и останавливается перед дверями отделения Аято. — Через час? — интересуется осторожно Тома, на что получает уверенный кивок и безумно мягкий взгляд, оставляющий ощущение нежности и безопасности до самого отделения.       В широком коридоре второго этажа стоит точно такой же полумрак, как и в остальных местах этой больнице. Тишина не давит на напряжённое ожиданием сознание, а успокаивает, словно позволяя нырнуть в это спокойствие и прочувствовать его, насладиться сполна. Чуть слышными шагами врач проходит мимо дверей, каждая их которых похожа на предыдущую и отличает их только табличка с номером. Он доходит до самой последней палаты, где начинает свой неспешный обход, запоминая мелочи, которые утром обрадуют других педиатров, пока его самого будет радовать мысль о самом лучшем хирурге этой больницы.       Он смотрит неуверенными глазами на Камисато, тонущего в мягкости маленького диванчика. Врач метает строгий ответный взгляд, кивает и этим поведением призывает ручку в кисти сжать покрепче и написать отказ от ведения лечения девочки, которая может пострадать от случайной эмоциональной привязанности. Тома выдыхает и опускает голову в листок, с напечатанным заранее шаблоном, чтобы заполнять было удобнее. Кончик канцелярии касается бумаги и оставляет за собой след из аккуратно выведенных слов, сопровождаясь приятной тишиной в кабинете.       Педиатр, словно послушный ребёнок, приносит для проверки подписанный отказ хирургу через десять минут и получает новый прилив нежности в груди, когда их пальцы касаются друг друга нечаянно. Глупо, но до щемящей сердце боли приятно.       — Подкинем под дверь ему? — с усмешкой и чертями в глазах спрашивает Аято: он всегда недолюбливал главврача.       — Не надо, я не хочу переписывать заявление, если он на него случайно наступит утром. Я сам отнесу, когда он придёт, — морщась, отвечает блондин и, положив бумагу на стол, усаживается рядом, укладывая голову на коленях, совершенно не заботясь о том, что ему могут отказать в данном жесте. — Спасибо, — чуть слышно пищит Тома, расслабляясь телом и душой.       — Не за что, — отвечает спокойно врач, зарываясь пятернёй в жидкое золото и пропуская его пряди между пальцев. Ему не нужно уточнять причину благодарности, потому что в собственной голове уже есть главный повод: их чувства.       Плечи на утро расслабляются мгновенно, падает огромная глыба страха и ответственности, когда доктор только выходит из кабинета начальника: теперь он не навредит. Блондин безмолвно подходит к Камисато и прижимается к его телу, чувствуя между своих лопаток поверх халата тепло чужих рук. Он молчит какое-то время, втягивает сквозь губы побольше воздуха, чтобы объясниться, но его прерывают раньше, констатируя факт: «Ты передал её другому специалисту». Аято слишком проницательный, когда дело касается языка тела.       Люди, идущие по коридору, смотрят с удивлением на врачей, которые так и стоят в паре метрах от кабинета главного, потому что для них доктора — существа, эмоции которых атрофированы чуть ли не с самого рождения. Они глубоко заблуждаются, ведь перед ними два ярких примера обратного. По туловищу растекается приятное ощущения свободы, которого так не хватало в последнее время: нет больше тайн под семью замками перед Камисато, нет больше страха убить из-за глупого волнения. Эти закоулочки души не остаются пустыми надолго, потому что их быстро заполняют всепоглощающая любовь и трепет к ребёнку, которого Тома после лечения никогда больше не увидит.       — Что дальше? — разрывает тишину хирург, жестом вынуждая педиатра выпрямиться и медленным шагом двинуться в сторону светлых коридоров.       — Я постараюсь её развлекать, когда она переведётся в моё отделение. В одиночестве я её не оставлю уж точно, — мягко усмехается доктор, подушечками пальцев мажа по чужой ладони. — А потом её заберут, — он пожимает плечами, хотя сердце болезненно сжимается от этих слов. — Послезавтра мы оба домой? — после короткой паузы уточняет Тома.       — Да, — он заглядывает в глаза со всей серьёзностью в поисках причины такого вопроса, — Ты хочешь рассказать Аяке о… нас? — в удивлении врач хмурит брови и замедляется, стараясь обработать пойманный вывод.       — И побыть с тобой. Нам ещё многое нужно обсудить, — дополняет блондин и мягко улыбается, когда получает после многозначительного мычания согласие.