Good and right and real

Сознание порхает вокруг Эндрю, как смутные мерцающие светлячки. Он делает медленный вдох, постепенно просыпаясь. Воспоминания о том, как когда-то он вздрагивал от внезапного перехода от сна к бодрствованию в мгновение ока кажутся другой жизнью. Они всё ещё бывают, — и вряд ли когда-нибудь пройдут, — но прошли месяцы с тех пор, как в последний раз кошмар так сильно действовал на него. Эндрю пытается открыть тот глаз, который не прижат к его тёмно-синей шёлковой наволочке. Смутно раздражённый, он поднимает свободную руку и разминает её. Другая рука засунута под подушку рядом с ним и отягощена прижатой к ней знакомой головой. С тихим стоном Эндрю решает, что если он не любит утро в тридцать лет, то уже никогда его не полюбит. Он позволяет своему глазу снова закрыться, сосредоточившись на ощущении руки, перекинутой через его бок и на ноге, запутавшейся между его собственными. Позволив себе некоторое время дрейфовать, плавая в пограничном пространстве между сном и бодрствованием, он снова открывает глаза, и его взгляд падает на спящего человека рядом с ним. Эндрю наслаждается днями, когда он просыпается раньше Нила, ведь может наблюдать за ним в своё удовольствие, не оставляя Нилу повода для самодовольства. Это, пожалуй, единственное хорошее, что есть в утре, признает он. Ранняя пташка получает червяка и всё такое, и почему, чёрт возьми, он продолжает думать избитыми фразами этим утром. Нил обвивается вокруг Эндрю, состоящий из острых углов и поджатых мускул. В нём нет ничего мягкого, и Эндрю всегда это нравилось — они просто две зазубренные, грубые души, которым пришлось научиться совмещать свои несоответствующие кусочки. На самом деле есть ровно два момента, когда Нил действительно совершенно мягкий: когда он улыбается той маленькой кривоватой улыбкой, предназначенной только для Эндрю, от которой морщатся его хитрые глаза, и когда он только пробуждается от глубокого сна. В лучшие дни совмещается и то, и другое сразу, оставляя Эндрю положительно расплавленным и остро осознающим, насколько он гей на самом деле. Эндрю нравятся все версии Нила — засранец Нил, наркоман Нил, забывчивый Нил, задумчивый Нил. Нил в плохие дни тоже. Беспокойный Нил. Похотливый Нил — личный фаворит; напористый, несколько редкий и всегда желанный. Он считает нахального Нила втайне уморительным. Разозлённый из-за журналистов Нил — американские горки; настоящий пиар-кошмар, сколько бы лет ни прошло. Но чёрт. Тот Нил, который медленно просыпается в их общей постели, зевая и потягиваясь, который улыбается этой проклятой улыбкой, сияющими сонными глазами, сфокусированными на Эндрю с приоткрытыми губами и ямочкой на лице? Эндрю прижимал к себе Нила, удерживая его доверие обеими руками. Он знает, что их будильник может сработать в любую минуту; знает, что у них есть какое-то пресс-мероприятие в преддверии предстоящего сезона, о котором Эндрю не удосужился запомнить подробности. Это их второй сезон, когда они играют в одной команде со времен Пальметто, и первый с тех пор, как об их отношениях, — фу, это слово такое глупое, — стало известно, — фу, другие люди тоже глупые. Он уверен, что когда проверит свой телефон, то обнаружит несколько напоминаний от разных агентов и менеджеров. У него нет ни крупицы желания отвечать им. Не тогда, когда Нил находится на расстоянии вытянутой руки. Медленно вытягивая руку, он осторожно проводит подушечкой указательного пальца вдоль плеча Нила и вниз по его руке, заканчивая запястьем, лежащим на бедре Эндрю. Нил теплый; под пальцами Эндрю ритмично бьётся его пульс. Он ждёт, когда затрепещут ресницы, показывая синеву, которая будет смутно смотреть на него сквозь взъерошенные волосы. Синий, когда-то такой своенравный и опасный, теперь смягчился за годы спокойствия. Два года назад последние физические остатки ужаса были стёрты навсегда; Мориямы давно нет, их угрозы ушли в прошлое, последние из самых решительных солдат его отца давно развеяны по ветру. Нил свободен. Дыхание Нила меняется, и он медленно просыпается, а Эндрю ещё глубже зарывается в подушку. Ему тепло, и что-то похожее на удовлетворённость прижимается к его рёбрам, когда он наблюдает, как грудь Нила вздымается и опускается. Иногда ему всё ещё трудно поверить, что его несбыточная мечта сумела затвердеть и превратиться во что-то реальное; что-то живое и дышащее в образе острого на язык, огневолосого, бывшего беглеца по имени Нил Джостен. Хотя прошли годы с тех пор, как он, наконец, отказался от мысли, что не заслуживает чего-то подобного. Он думает о том, что они с Нилом, разорванные в клочья жестокими намерениями и брошенные в мир, забытые, сумели найти утешение друг в друге. Эндрю позволяет этой мысли задерживаться лишь на мгновение, прежде чем она угрожает захватить его лёгкие и сдавить грудь. Он ждёт и наблюдает, как дёргаются веки, и — вот. Появляется его любимый цвет. Он даже не знал, что предпочитал оттенок синего, пока Нил не снял свои дерьмовые коричневые контактные линзы, а полнота его взгляда впервые не обосновалась вокруг него, смелая, дикая и всеохватывающая. Эти лазурные глаза, для него всегда тёплые, несмотря на их ледяной оттенок, приоткрываются, и также, как и каждое утро, пронзают, как пушечное ядро. Нил зевает и потягивается, и Эндрю ненавидит, насколько мягким делает его это действие. Это абсолютно не мило, не восхитительно или что-то в этом роде, и Эндрю пойдёт в могилу, полностью отрицая это. Чёрт возьми, он ненавидит утро. Оно делает его уязвимым. Блуждающая полоса раздражения вспыхивает, прежде чем он успевает её сдержать. Это не что-то плохое, — услужливо напоминает ему разум. Его плечи расслабляются. Нил твой, а ты его, и это очень хорошо. Ни за какие десять жизней Эндрю не мог бы догадаться, что эти сентиментальные мысли в случайное утро четверга будут в его будущем. Он никогда не видел в нём Нила. Но он здесь, издаёт хриплый сонный звук, который мог бы быть невнятным приветствием, и осторожно проводит пальцами по бедру Эндрю до самой головы, путаясь в его волосах. Уткнувшись лицом в грудь Эндрю, он тихо вздыхает. Эндрю не верит в судьбу. В то, чтобы «с чистого листа» или «начать сначала». Всё, что ты можешь сделать, это уйти от того дерьма, которое сделало твою жизнь такой чертовски ужасной, и задаться вопросом, есть ли что-то, ради чего стоит жить. Долгое время он позволял своим пяткам волочиться, сидя неподвижно, застыв во времени. Он боялся. Хотя потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что это был за страх. Боялся почувствовать, измениться, показать это всё. Боялся поверить, что он вообще может вылечиться. Боялся однажды осознать, что ничто не стоит затраченных усилий, что его снова отвергнут. Забудут. Но он сделал это. Эта история с Нилом — нечто ценное и долговечное. Что-то, ради чего стоило отпустить его почти непробиваемую броню. Что-то, за что стоит держаться всем, что у него есть. Нил отрывает щёку от груди Эндрю и наклоняет лицо в молчаливом приглашении. Эндрю беспомощен против силы, которая сближает их. Губы Нила тёплые и сухие, его рука приятно лежит на шее Эндрю. — Твое дыхание отвратительно, — Эндрю мычит в поцелуй. Нил отстраняется, всё ещё держа ладонь на затылке Эндрю, слегка почесывая пальцами короткие волосы. Его глаза мерцают. — Упс. Мне стоит встать? Пойти почистить зубы? Если я встану, я могу пойти на пробежку. Ты хочешь, чтобы я оставил тебя одного здесь, в этой постели, пока я пойду и займусь этим? — Разве я говорил, что хочу, чтобы ты что-нибудь с этим сделал? — закатив глаза, Эндрю хватается за футболку Нила и притягивает его обратно. Когда он падает на подушку и прижимает Нила к своей груди, он чувствует, как Нил улыбается в поцелуе. Вот. Это оно. Что-то хорошее, правильное и настоящее.