Октавий и Сцилла

      Вечер. Солнце садилось над вечным городом, окрашивая монументальные здания в розовые и оранжевые оттенки, отчего создавалось ощущение, что мир богов слился с миром людей. По одной из узких тесных улочек, куда редко захаживали знатные господа и где в основном толкались рабы и поджидали клиентов женщины из борделей для бедных, шла, замотавшись в синюю накидку, расшитую золотой нитью, черноволосая кудрявая девушка.       Её лёгкая поступь выдавала в ней благородную домину, и, даже стараясь скрыться от посторонних глаз, сутулясь и отворачиваясь от людей, незнакомка не могла скрыть своего знатного происхождения. Идеально ровная, будто тетива, спина, несмотря на все усилия, так и тянула девушку распрямиться и идти гордо, с высоко поднятой головой.       Насилу отбившись от назойливой служанки, которую приставили к ней после помолвки, темноволосая красавица теперь пробиралась по одному лишь ей известному маршруту в нижний город, туда, где её бы точно не нашли бы.       Пройдя через нижний город, переполненный беднотой и больными людьми, что лежали, доживая свои последние дни прямо на улице, она ловко проскользнула между двумя несущими караул стражниками, улыбаясь уголками губ, и вышла на дорогу, ведущую к главным воротам города. Сад, где она шла, тихо постукивая сандалиями по каменным плитам, был полон звуков, запахов и видений, и девушка зашагала уже бодрее и веселее.       Отойдя от городских стен на небольшое расстояние, она замедлила шаг и сняла капюшон с головы, обнажая красивый золотой убор, державший сложную причёску. И вот, когда она приблизилась к холму, на котором располагались несколько покинутых хижин каких-то земледельцев, из-за одного из них раздался приглушённый мужской голос: — Сцилла!       Зная, что в такой час уже никто не выходил на улицу за город, девушка, не оборачиваясь, юркнула внутрь и затворила за собой дверь. И тут же оказалась в крепких руках высокого светловолосого молодого человека с широкими плечами и в красном плаще. Прямой нос его уткнулся в копну непослушных волос Сциллы, а затем, продолжая прижимать девушку к себе, юноша тихо сказал: — Клянусь Дианой, я едва не умер от ожидания. Тебя не видели? — Нет, у меня была прекрасная конспирация, — стараясь казаться весёлой, ответила Сцилла, но молодой человек всё-таки разглядел в полумраке хижины глубокую печаль в её глазах. — Что с тобой? — Я выхожу за сенатора Луция через неделю, — девушка опустила голову, и по щеке её скатилась одинокая прозрачная слеза. — Октавий, — продолжала она и сжала его руку с такой силой, что на миг трибун перестал её чувствовать. — Я пришла тебя кое-о-чём попросить. Если ты это выполнишь, то свадьбы не будет.       Светловолосый юноша, поражённый внезапной догадкой, широко раскрыл глаза и уставился на неё. — Ты хочешь… — он не успел договорить, так как аккуратная ручка коснулась его губ, а в зелёных глазах блеснул ответ. — Возьми меня, — шёпот её утонул в учащённом дыхании трибуна, и сердце её заколотилось как бешеное.       Октавий поражено смотрел на неё, не веря своим ушам: только что она озвучила то, о чём он и помыслить не мог. Но молодой человек знал — Сцилла не станет разбрасываться такими словами и говорить подобное первому встречному. — Ты не шутишь? Ты просишь меня, фактически чужого человека разделить с тобой ложе сейчас! Ты понимаешь, что будет с тобой и мной после этого? — говоря это, он с трудом сохранял твёрдость и уверенность голоса.       Тонкие покусанные губы Сциллы сжались в линию, а брови сдвинулись к переносице. — Я знаю, что будет со мной, если я выйду за Луция. Пусть уж лучше я останусь опозоренной старой девой и не выйду замуж вовсе, чем стану мыслить о смерти каждый день в браке с этим насильником и вором.       Они стояли возле разбитого окна, в которое веял лёгкий ветерок и трепал волосы Сциллы и плащ Октавия. Круглое вечное солнце садилось, и скудные лучи его слабо освещали узкую лачужку, скрытую от посторонних глаз старыми оливами. Девушка положила голову на загорелое плечо трибуна и закрыла глаза, расслабляясь в мягких родных руках.       Оба они знали, что могут потерять друг друга навечно, оба верили в помощь богов, но… Сцилла помнила слова матери: «Люби тех, кто может стать хороший партией уму, а на сердцу». А партией кому станет Октавий, если она выберет его? Отстранившись, Сцилла вглядывалась в обеспокоенные карие глаза молодого человека, чуть приоткрывшего рот после долгой пламенной речи.       В очередной раз Октавий посмотрел на возлюбленную с другой стороны. Девушка, которая никогда и ничего у него не просила, которая всегда старалась быть сильной и не бояться жизненных трудностей, которая могла сама взять меч и отправиться на войну или, притворившись мужчиной, во время Олимпиады бесстрашно прокрасться на трибуны Колизея в первые ряды, теперь плакала перед ним, не скрывая своей нежной стороны души. Уже в который раз трибун Октавий Лонгин поражался её непредсказуемости и не знал, что сказать. Она переворачивала его мир раз за разом, заставляла его ощущать все оттенки любви, страсти, сочувствия и бесстрашия, и рядом со Сциллой молодой человек терялся и становится порой совершенным мальчишкой.       Они впервые увидели друг друга на Триумфе императора Октавиана, когда Сцилла с младшими братьями и сестрой пришла на праздник, чтобы хоть как-то скрасить своё вечное одиночество. Октавий тогда нёс службу, и, хотя ему было это запрещено, засмотрелся на её лебединую шею, лёгкую походку Венеры и особенно на густые волосы, распущенные по мраморным плечам. Настоящая красота, неземное удовольствие — любоваться ею, такой волшебной, недосягаемой и бесконечно несчастной. Во всех её движениях читалась скорбь и отстранённость, и молодой человек пожалел, что не мог просто подойти к ней и прямо спросить: «Неужели сама Венера разочаровывалась в нашем мире, спустившись в него?»       А девушка тоже заметила его: солнце удачно попало на его доспех, отчего молодой человек был весь покрыт солнечным светом и сиял, затмевая величие самого императора. — Как он хорош, Сцилла! — шептала Секунда, указывая глазами куда-то вниз. — Кто? — рассеяно спросила она у младшей сестры, не глядя почти на Октавиана. — Как — кто? Император, конечно же! А ты о ком? — воскликнула полушёпотом девочка и сложила руки вместе, словно не желая слышать ответ.       Сцилла раздраженно выдохнула: любопытство Секунды никогда не нравилось ей. И она, пользуясь, что сестра продолжала наблюдать за императором, вновь приковала взгляд к молодому трибуну внизу. Вот кто точно был хорош, подумалось ей…       А сейчас они скрывались от всего мира в старой заброшенной хижине за городом, пройдя все испытания кроме главного, о котором оба помыслить боялись. — Ты точно подумала? Назад пути не будет, — зачем-то укоризненно спросил Октавий, скользя взглядом по заплаканному лицу.       Едва заметно кинув и не разрывая зрительного контакта, девушка притянула его к себе и ответила, буравя трибуна взглядом: — Я всегда думаю, Октавий Лонгин. Тебе ли не знать этого?       И Октавий, не выдержав, нежно поцеловал её. Садилось солнце, луна выходила ей на смену, ветер стихал, а на небе загорались рядом две звезды, и, возможно, именно на них и переселятся души этих несчастных влюблённых, пройдя ещё больше испытаний на земле и обретя наконец покой.