exsecutio

      Его нет.       Любые упоминания пресекаются при зачатии — Питер застилает мертвыми зародышами морское дно. Стирает его из памяти и бумаг. На каждое уравнение полагается формула и, сверяясь с нужной, Ратри избирает оптимальный метод ликвидации фактов чужого существования. Это определенно лучший его навык.       Запугивание людей, шредер для документов в архивах, как способы достижение характерной белизны личного дела. Если кто-то из демонов, брызжа слюной, называет идентификационный номер «два-два-один-девять-четыре», Питер отвечает – мертв.       И это почти так.       Он позаботился о том, чтобы голубые глаза его ручного скота никогда впредь не загорелись жизнью. Он хотел того же и для остальных детей, правда. Принятие собственной участи без веры или надежды — легкий путь для вероятной реинкарнации. Зачем раскачивать итак тонущий в бурю корабль? Веды древние как мир гласят: «Когда срывают травинку, вздрагивает вся Вселенная».       Питер топчет непослушный сорняк. Тяжелый удар приходится по дрожащей спине его сына.       Благородный человек не помнит зла, но едва ли тридцать шестой глава уважаемого клана белая кость сама по себе — всегда позади мимолетной фигуры; в тени отжившего век воспоминания. И хоть кастовая система ему в определенной степени импонирует, в отличие от родственников Питер не религиозен. Ему это и не нужно, чтобы понимать свою роль и безупречно управляться с обязанностями.       Что касается симулянта, возомнившего себя богом, то все очевидно настолько, что перетекает в категорию нерелевантности: Норман – гелертер. Подросток, отбившийся от руки. Питер восполняет недостаток воспитания, как и подобает отцу. За последние три года лучший образец его экспериментальной фермы слишком долго самовольничал, и к чему это привело?       Дети такие непослушные.       Норман поднимает испуганный, загнанный взгляд стоит пряжке ремня, оглушительно лязгнув, рассечь тишину. Ратри стягивает тот с петель светлых брюк и, наматывая на кулак, мысленно задается вопросом, всегда ли чужие страдания вызывали в нем восторг. Ответ на ладони, или там, где запекшаяся кровь соединяется с рубцами на посеревшей коже. Заточение в клановом поместье — занимательная идея, его лже-выродок достаточно нагулялся под солнцем. Изначальная месть однажды разбухла до прихоти, в полосное образование из омертвевшей кожи. Делом времени было вскрытие под ним язвы, однако Питер никак не мог полагать, что вся неприглядность обернется ему аддикцией. Как надобность поехавшего ученого проводить безумные опыты.       Гений в истории ферм, любимчик Королевы, названый сын – любопытно, насколько прочна его психика? Питер щупает и мерит ее пределы, с довольством в глазах находит трещины, целые выбоины двухлетней давности.       Норман молчит. Терпеливо сносит унизительные прикосновения, зная, что поведись он на провокацию, дернувшись в сторону, как за этим неизменно последует наказание в разы неприятное. Питер усмехается напускному смирению. Это восхищает – способность действовать в связи с положением, оценив все риски и отбросив эмоции. Вот только уйми он гордость ранее, проблем бы значительно сократилось у них обоих.       Одним рывком приблизив его лицо к себе за волосы на затылке, Питер заглядывает в пустоту голубых глаз. Море в них мертвое.       Тот, кто присвоил себе имя его покойного брата, продолжив порочащее дело, стискивает зубы, цепляясь за крупицы осознанности. Внутривенное успокоительное и разноцветная россыпь таблеток претворяют тело в его руках в податливую глину. Идеал достигается просто.       Это не воспитательный процесс. Исследовательский интерес во всей красе: В подвальном помещении сыро и капает вода. Ратри распорядился обставить то должным образом. В противоположность его камеры в экспериментальной ферме, эта в полном соответствии с аскетизмом.       Здесь ничего нет.       Четыре угла и дверь. Двухразовое питание из воронки и ежевечерний прием лекарств. Физиотерапевтические процедуры в конце недели. Никаких внешних стимулов. Передвижения скота исключены, присутствие посторонних лиц – аналогично.       Этого достаточно, чтобы Норман реагировал на любой источник шума или света настороженно, на украшающие пол таблетки – одичало, на ведро с жидкой едой выделением слюны и мандражом.       Кадык под пристальным взором дергается, когда мальчик, облизнув пересохшие губы, сглатывает взаимные, неозвученные оскорбления. Он принимает попытку расширить дистанцию между ними, протискивая руки в наручниках и отталкивая его грудь от себя. Питер, перехватив те за свисающую цепь, без усилия швыряет его на пол.       Все было бы проще, подключи он слуг для присмотра или используй амнезиак. Однако рисковать не следует, лучше тщательно следить за перечнем прописанных наркотиков во избежание передоза. Возможные несоответствия и внезапные приступы никто не отменял. К тому же, Питер не хочет качать его до беспамятства. Ему нужно, чтобы Норман помнил и чувствовал каждый порез. Важно стереть в пыль его хваленый разум крупица за крупицей – последовательно и медленно.       Ратри не терпит ошибки. Особенно свои. Одна из них стоила ему слишком многого. Норман — прозрачная кожа и седые волосы напоминает о ней одним своим жалким видом. Ничтожество. Но не бесполезное, как остальной скот, ведь не истреби он знать, власть не перешла бы в руки Питера. Теперь ни Королева, ни аристократы не были Ратри помехой. За это стоило Нормана похвалить. Тогда на окраине столицы, когда Питер поймал их, разрабатывающих в лесу план проникновения на третью плантацию, он предвидел это. Они – персонажи прямиком из нравственных книжек обязательно захотели бы вернуться за младшими детьми.       Благородство губит. Не так ли, брат?       Норман пятится прочь от нависающей тени, сначала сидя, затем, разворачиваясь, слепо ползая на коленях, но бежать в четырех стенах некуда. Питер разочарованно вздыхает – его приемыш совсем не учится. Он притягивает его за щиколотки, заставляя удариться подбородком и проехаться телом по шероховатой влажности. Грязь собирается под отросшими ногтями, когда пальцами подросток оставляет параллели на полу, стараясь удержаться на месте. Ахилловы сухожилия у Нормана перерезаны и обработаны, и все, что нужно Питеру для того, чтобы подчинить его – это надавить через бинты на раны.       Вопль разносится по темнице, поднимаясь из глубин хрупкого тельца до обшарканного потолка. Ему не нравится, когда Норман кричит. Потому он запихивает тому в рот что попадется – пальцы, перчатку, галстук.       В одиннадцать Норман был послушным, или выглядел таковым — в огромных наушниках, занятый интенсивными тестами Лямбды. Забитый и испуганно верещащий под ним сейчас он похож на свинью. Но что взять со скота? Питер старается быть понимающим.       Он фиксирует бедрами его бока, подминая полностью под себя, выкручивает сзади скованные руки до сдавленного всхлипа. Брыкаться и извиваться перестают спустя пятнадцать секунд. Как только Питер отпускает его, поднимая за поясницу, словно кошку, слабые конечности Нормана тут же разъезжаются в стороны как у четвероногого, впервые ставшего на лед. Вспышка ярости стреляет в Ратри по таким глупым причинам. Он вцепляется в сальные волосы, чтобы впечатать щеку Нормана в пол. Один раз, второй, третий.       Трех достаточно.       Крепкая хватка на отросших сероватых прядях позволяет Норману быть на одном уровне с его лицом. Ратри не видно его выражения, оттого он нетерпеливо и легко переворачивает Нормана на спину. Тот бьется затылком, вскидывая голову, болезненно зажмуриваясь. Лицо перекошено. Прекрасно. Открывшуюся шею с клеймом Питер сдавливает обеими руками. Пульс под ними, несмотря на все введенные инъекции, бешеный.       Норман хрипит, перекатывая веселье по нервам. Ратри благодарит его за изобретенный наркотик, говорит, как признателен за новые образцы. Его друзья – замечательный корм, превосходный деликатес. Благодарность сочится из губ вслед за безудержным смехом, и глаза у Нормана закатываются. Воздух кончается в легких, он мычит набитым ртом, царапает грязными ногтями его руки, бьется ногами без устали.       И вот-вот, в уголках больших глаз застывают слезы, взгляд, намертво впаянный в них — смесь из страха и отчаяния. Из него срывается насквозь честный всхлип, и Питер размыкает пальцы, потому что с прикрытыми веками, слабым дыханием, растрепанный и умиротворенный Норман похож на него.       Джеймс улыбается.