Колыбельная солнцу

      Пока небеса пели колыбельную солнцу, пеленая его в красный бархат заката, жизнь в горах Аотзан только начинала пробуждаться от знойной духоты дня. Она вспархивала из деревьев, поместившихся местами между скал, на крыльях птиц — тех самых, что прячутся в листве до последнего луча, а с закатом вылетают на охоту, бесшумные и голодные. Выползала из норок вместе с краснохвостыми хорьками, что воруют яйца из гнёзд, и рогатыми ящерами, которые чаще встречаются от устья реки Цьюнцзи к Гавани Ли Юэ и чуть реже — на южных склонах Зимородка, где камни нагреваются за день так, что кожа трескается, если дотронуться. Протекала по мелководью с небольшой рыбой и наземными анфибиями, которые выбираются из воды, когда солнце садится и воздух становится влажным, тяжёлым, почти осязаемым. Расцветала и окрашивалась в более яркие и определённые цвета вместе с проросшими во взбаламученной воде лотосами, каждый лепесток которых оторочен сетью жёлтых или чуть синеватых черешков, и в сумерках эти сети начинают светиться, едва-едва, как будто внутри каждого цветка теплится маленький, умирающий огонёк.       В облаках трепетал ветер, какой-то ленивый, усталый, словно он тоже провёл этот день в бесплодных попытках остудить раскалённую землю и теперь просто дышал, без всякой цели. Низко над землёй и небольшим водоёмом, что прятался в тени скал, нависал недвижимый, благоухающий, тёплый воздух, и от этого запаха прелой листвы, нагретой за день глины и чего-то ещё, неуловимого, кружилась голова и хотелось закрыть глаза, просто стоять и дышать, ни о чём не думая. Небо дрожало, словно озеро, на котором колыхались водоросли, кувшинки и бледные камыши, и в этом дрожании, в этом неверном, зыбком свете было что-то от старых, выцветших грёз, от воспоминаний, которые уже не отличишь от выдумки. Семена редких одуванчиков, открепившись наконец от родовой корзинки, двигались в воздушных потоках, медленно, не торопясь, неся с собой мысли и чувства, что теплятся где-то на просторах людских сердец и разумов — чьи-то надежды, чьи-то сожаления, чьи-то так и несказанные слова, которые теперь кружатся над землёй, не находя себе пристанища.       Сума чепухи в итоге даёт усталость. Тёплый от жары вечер, боль в сердце, неоконченные разговоры, нерешённые вопросы, несказанные вовремя слова, невыполненные обещания, взаимные упрёки и шум водопада, что бьёт о камни уже тысячу лет и не собирается останавливаться, надоевшая мошкара, которая лезет в глаза, в нос, в уши, в каждую открытую рану, нереализованная мечта, головная боль и бесполезные решения, лёгкий озноб от пробежавшего по коже ветра и острая нехватка кого-то рядом — кого-то, кто мог бы просто сесть рядом, не говорить ни слова. Это всё вместе становится той самой духотой, мутнеющим взглядом рассудка в никуда, желанием плюнуть и уйти, хлопнуть дверью, громко, так, чтобы стёкла задрожали, и больше никогда не возвращаться. Мелочно и до смешного глупо — потому что уходить некуда, потому что дверь заперта изнутри, а ключ потерян много лет назад.       Недалеко горел костёр, яростно плюясь веселыми оранжевыми искрами в далёкое, уже слегка медовое небо, и в этом хаосе живого, дышащего пламени было что-то первобытное, древнее, такое, что заставляло забывать о времени и смотреть, смотреть, смотреть, пока глаза не начинали слезиться от жара и дыма. Там, в пляшущих языках огня, танцевала для неё жар-кошка — гибкая, грациозная, с ярко-алыми бусинками глаз, которые сверкали в темноте, как два маленьких, злых рубина. Она изгибалась, ластилась к небольшому, миловидному пруду, касалась воды кончиком хвоста, но сразу же отпрыгивала в сторону, зашипев и игриво взмахнув трескучим хвостом жёлтого и такого опасного для всего живого пламени. Можно было вечность провести так — уставившись в живой огонь, наблюдая, как он перетекает из одной формы в другую, как умирает и возрождается, как поглощает сухие ветки, одну за другой, не насыщаясь, но дурные мысли не покидали головы, они копошились там, как черви в гнилом яблоке, не давая покоя, не отпуская ни на секунду. «Очистить разум от ненужного»... Какая прекрасная идея, какая красивая, словно отполированная водой галька, фраза. И кто в этом бренном мире может достичь этого? Когда ты измотан, всё вокруг превращается в тяжкую борьбу — даже собственное дыхание становится противником, даже биение сердца напоминает о том, что ты ещё жив, а значит, должен что-то делать, куда-то идти, что-то решать. А порой борьба эта — с самим собой, с той тенью, что живёт внутри, с теми голосами, что шепчут по ночам, с той пустотой, что разверзается под ногами, когда ты остаёшься один. Пусть даже в попытках развлечься. Нельзя получить удовольствие, когда ты устал — устал настолько, что даже простой подъём с земли кажется подвигом, даже вдох полной грудью — непозволительной роскошью.       — Я считал возможным, что ты не вернёшься.       Голос был до одури знакомый и такой приятный, что у неё перехватило дыхание, от того, что этот голос был частью её самой, частью тех снов, которые она видела по ночам, и тех мыслей, которые просыпались в ней, когда она не могла уснуть и смотрела в потолок, считая трещины. В нём была некая примесь аристократизма, замешательства, смятения и упоения. Изложенное казалось длинной, тонкой рукой, подающей нечто обыденное бережно, словно оно из фарфора, словно любое неосторожное движение — и оно рассыплется, превратится в пыль, которую не собрать, не склеить, не вернуть обратно. Как будто его можно вынести и показать, поставить на самое видное место, но в любой момент, без всякого предупреждения, оно может разбиться на миллион осколков, и тогда останется только собирать их по одному, резать пальцы, и плакать, и проклинать тот день, когда ты решился поднять эту хрупкую, прекрасную, обречённую вещь.       Желудок завязывался узлом, тугим, болезненным, таким, от которого перехватывало горло и перед глазами начинали плыть разноцветные круги, — и казалось, она походила повадками на долбаного подростка, который не может себе позволить встать с мягкого одеяла люпинов и маков, а также редких одуванчиков, заполняющих склон Аотзан, обернуться, посмотреть в глаза тому, кто давно похитил её сердце, кто носил его с собой, небрежно, как старую, потёртую монету, и, наверное, даже не замечал, как она греет его грудь своим теплом. Возможно, она до последнего не хотела встречаться с ним, смотреть на него глазами, полными надежды и немого отчаяния, не хотела вновь до крови закусывать губу, ощущая, как металлический привкус разливается по языку, мечтая, чтобы он позволил себе больше, чем просто заговорить с ней — позволил бы прикоснуться, позволил бы обнять, позволил бы сделать первый шаг, который она сама сделать не решалась.       Краткий миг нерешительности. Сердце ушло в пятки, и это было даже не метафорой, а самым настоящим физическим ощущением, когда орган, который должен быть где-то в груди, вдруг проваливается куда-то вниз, оставляя после себя пустоту, холод и этот противный, липкий страх, от которого немеют кончики пальцев и пересыхает во рту. Он наклонился в её сторону, буквально нависая сверху, и тень от его фигуры упала на неё, скрыв от света умирающего костра, и в этой тени она почувствовала себя маленькой, беззащитной, такой, какой не чувствовала себя никогда, даже когда стояла одна посреди тёмного, безлюдного поля. Открылся вид на его торс в форме ярко выраженного перевёрнутого треугольника — широкие плечи, узкая талия, и на этой гармоничной, почти скульптурной фигуре прорисовывались рельефные, гибкие мышцы, перекатывающиеся при каждом движении, как волны под тонкой, бледной кожей. Бледную кожу на правом предплечье украшала замысловатая татуировка в виде мифической птицы Пэн, раскрывающая его истинный облик — той самой птицы, что, по легенде, поднимается в небо раз в тысячу лет, и те, кто видит её, обречены на вечные поиски, на вечную тоску, на вечную память о том, что однажды они были свидетелями чуда.       Он легко приподнёс кисть своей руки к её лицу, касаясь её шелковистой кожи, словно проверяя, действительность ли это, не сон ли, не наваждение, не игра воспалённого воображения, которое уже много раз обманывало его, подкидывая картины того, чего нет, того, что было, но кануло в Лету, того, что могло бы быть, если бы он осмелился сделать шаг. Пальцы у него были длинные, сухие, с чётко очерченными суставами и коротко остриженными ногтями.       Волосы цвета вороного крыла с лёгким бирюзовым отливом на кончиках прядей, ранее зачёсанные назад, пали на лицо, слегка прикрывая его нездорово бледную кожу, такую мягкую и лишь в редкие минуты возбуждения или гнева покрывающуюся чуть пунцовым цветом. В подобные моменты круто проступали скулы, янтарные глаза становились жёсткими, наливались темнотой, и в них вспыхивали яркие огоньки, те, что предупреждают: не подходи, не трогай, не пытайся заглянуть внутрь, там ничего нет, кроме тьмы и ветра.       Но сейчас эти глаза глубоко, почти испытывающе заглянули в её слегка помутневшие очи, которые смотрели как бы сквозь окружающие предметы — сквозь костёр, сквозь пруд, сквозь горы, сквозь само время, — что придавало её виду особо грустное очарование и какую-то отрешённость от всего, что так затрагивало его сердце. Можно было видеть, как плавают мысли в её глазах — словно рыбы, одни светлые, другие тёмные, одни быстрые, стремительные, другие медленные, неторопливые, и все они питались одним вопросом, одним огромным, невысказанным, почти болезненным «почему?». Почему сейчас? Почему не раньше? Почему не позже? Почему он? Почему она? Почему они не могут просто взять и забыть, взять и уйти, взять и сделать вид, что ничего не случилось, что между ними — пустота, что они — два чужих, посторонних человека, которых связала случайность, а не судьба?       — Я до последнего верил, что и это пройдет. Что меня отпустит. Что не зря все против нас, что это определённо какой-то знак, очевидная подсказка, в которую нас тычут носом, пока мы так старательно делаем вид, что слепые и глухие. А сейчас я задыхаюсь от мысли о том, что у нас нет ни единого шанса. Что мы либо оставим друг друга, попытавшись спастись порознь, либо подстроим пожар и погибнем вместе, держась за руки, — в роднике его глаз читалось неизъяснимое желание, возможно, стремление к чему-то, чего ранее не приходилось делать, к чему-то запретному, почти преступному, но такому манящему, такому сладкому, что не было сил сопротивляться. Так говорят люди, которые никогда не проигрывали, но вдруг поняли, что эта партия — первая, которую они не могут выиграть, и от этого бессилия, от этой невозможности что-либо изменить у них сжимаются кулаки и пересыхает в горле. — Я ничего не хотел, ни о чем не думал и совершенно не ценил эту жизнь, пока не встретил тебя, Люмин. Мне было хорошо в собственном одиночестве. Нравилось слоняться тенью по пустым вечерним улицам, сражаться с несметными воплощениями мстительных остатков злых богов, быть абсолютно никому не нужным — не иметь ни дома, ни цели, ни надежды на то, что завтра будет лучше, чем сегодня. Признаться честно, я много раз думал о смерти, и эти мысли были такими сладкими, такими успокаивающими, как колыбельная для уставшего ребёнка. Пока однажды — я не знаю, когда, я не знаю, как — эти мысли не начали сменяться намерениями о встрече с тобой.       Он так же пристально смотрел в её глаза, пытаясь обнаружить хоть что-то, кроме ярко выраженного изумления во внезапном потоке энергии между зрачками. А она, чуть помедлив, вытянула руку и осторожно коснулась кончиками пальцев разместившихся чёрных ромбов, зигзагов и других, не поддающихся описанию фигур на предплечье парня, слегка обводя контур. Кожа под её пальцами была горячей, как у человека, который только что бежал, или сражался, или любил, — и от этого жара, от этого живого, пульсирующего тепла у неё перехватило дыхание, и кончики пальцев закололо, как будто она коснулась не руки, а раскалённого угля.       Мгновение — и их губы соприкоснулись, пустив безвозвратный механизм в их сердцах и заставив выплеснуться фейерверк различного оттенка эмоций, которые поднялись от груди к ключицам, расползлись приятным теплом по плечам, по рукам, по ногам, заставляя подрагивать конечности и путаться мысли. На кончиках губ еле слышно соприкоснулись две прекрасные души — или не души, а что-то более эфемерное, более невесомое, что нельзя назвать, нельзя описать, можно только почувствовать, и то — на мгновение, прежде чем оно растворится и исчезнет, уступив место реальности с её грубыми, неуклюжими словами. Они пели в унисон, счастливо танцуя посреди пруда расползающихся во все стороны глубоких чувств, которые прорастали в них, как семена, брошенные в благодатную почву, и со вздохом наслаждения падали в бездну судьбоносной и роковой любви, охватившей одновременно два сердца, два разума, две жизни, которые с этого момента стали одним целым, неразделимым, нерасторжимым, даже если весь мир будет против.