Как опаляет дыхание Разума?

Сегодняшний день был… Тяжёлым для меня. Мне нужно было к третьей паре, и в любой другой четверг это значило бы, что я могу поспать как минимум, до половины десятого, но не сегодня. Этим утром холодным небо рисует полотна мама разбудила меня в шесть, потому что я была записана к стоматологу на восемь. Правая нижняя шестёрка снова не давала покоя: у меня опять отвалился кусок пломбы, уже в третий раз. И снова этот чёртов зуб пришлось перепломбировать. Без анестезии. Конечно, для многих эта боль была бы вполне терпимой, но с моим низким болевым порогом терпеть это было очень сложно. Поэтому, в награду я убедила маму купить мне чего-нибудь вкусненького, чтобы съесть это уже дома, когда вернусь из университета. Несмотря на то, что мне пару недель, как исполнилось восемнадцать, я пока не успела найти работу, так что, всё ещё жила на родительском обеспечении. Сейчас же мне предстояло отправиться в учебное заведение и в очередной раз опоздать на экономику. Что ж, это успело стать традицией, нарушать которую я не собиралась. Правда, впервые в жизни я пришла на пару без еды, поэтому, как только я вошла, преподаватель замер в недоумении, оглядывая меня с ног до головы, словно в поисках хоть какого-нибудь подвоха, потому что не могла же я вот так просто взять и прийти с пустыми руками? — У вас что-то поменялось в жизни? — вдруг спросил Алексей Иваныч, и я невольно заулыбалась. Ага. Поменялось. Мне перепломбировали зуб и теперь мне два часа нельзя ни есть, ни пить. Ну… Уже, конечно, полтора… Как раз, до конца пары, короче говоря. Впрочем, возможно, это даже к лучшему. Традицию с опозданиями я же всё равно не нарушила. — Естественно, — фыркаю, проходя на своё — а вернее на первое попавшееся свободное — место, и ставя рюкзак на колени. На лице появляется хитрая улыбка, которую я даже не пытаюсь скрыть. Преподаватель с интересом смотрит за мной, продолжая ждать от меня какого-нибудь невероятного подвоха, но я пока ничем себя не выдаю. Только закидываю ногу на ногу, вскинув бровь. — А мы все гадали, что вы купите. А вы решили удивить? — продолжил он пытаться отшутиться. Я тихо угукаю, не прекращая улыбаться. Достаю тетрадку, пенал, выкладываю на стол телефон, без которого сидеть на многих парах бывает невероятно скучно, и вновь перевожу взгляд на преподавателя. — Я вообще думаю, вы опоздали, потому что на улице всё выпили и съели. — Да щас, — я наконец-то прокалываюсь и вслед за своими вещами вытаскиваю две бутылки с минералкой. Разом. С тихим грохотом ставлю обе бутылки на парту и убираю рюкзак на специальный крючок, приделанный к парте. По аудитории прокатывается негромкая волна смеха, заставившая преподавателя на несколько секунд оцепенеть от удивления. — …вы прям как мужики, которые водку приносят, не по одной, а сразу две, — спустя время молчания отозвался мужчина, нервно хохотнув и среди одногруппников пронеслась ещё одна короткая волна смеха. Между собой они уже успели прозвать меня Водяным, и я совершенно ничего не имею против такого забавного прозвища. Ведь они делают это совсем не в обиду, в отличие от моих бывших одноклассников, которые травили меня всю школьную жизнь. В любом случае, было весело. Остаток пары я переговаривалась с Наташей — девчонкой, с которой я общалась ближе всех в группе. С ней у нас всегда были темы для разговора. Сейчас мы обсуждали тот факт, что, несмотря на то, что до следующей пары мне пить нельзя, я не зря вытащила эти бутылки. А ещё говорили о том, что в следующий раз стоит брать ящик. Наш смех оказался заразительным, и вместе с нами смеялись ещё несколько людей, поэтому, пару раз Алексею Ивановичу приходилось затыкать нас, чтобы продолжить занятие. Следом за этим последовала философия, благо, преподавателю было абсолютно плевать, что происходит на его парах, и мы могли спокойно заниматься своими делами параллельно с ответами по прошедшей лекции. Я, например, совершенно спокойно всю пару сидела в социальных сетях, переписываясь с подругами, с одной из которых собиралась прогуляться на этих выходных. Третьей — и последней — парой на сегодня был английский язык. Маргарита Владимировна заболела, поэтому, вместо неё у нас должен был вести преподаватель, который вёл у других групп, находящихся в списке далеко от нашей. Илан Гусейнович или как-то так… В любом случае, в перерыве между парами я решила сходить в столовую, чтобы взять себе поесть, потому что забыла, что сегодня будет целых три пары. Когда я вернулась, пара ещё не началась, но все уже сидели в аудитории. Я спокойно вошла, вытирая из-под губы чуть размазавшуюся помаду. — До полного комплекта субкультур в вашей группе, как раз, не хватало только немецкой госпожи. Ваша фамилия? — уставший мужчина, выглядящий явно немного младше своих настоящих лет, прошёлся по мне взглядом с головы до ног прежде, чем выдать такой вердикт. А что я? Я сегодня была в своём вполне привычном виде: картуз, чокер, кожанка, яркое красное платье с поясом, чёрные капроновые колготки и берцы на шнуровке с тяжёлыми громоздкими подошвами. А, ну и, естественно, макияж в тёмных оттенках. — Разумовская, — выдала я прежде, чем чуть смутиться волне смеха со стороны одногруппников, из которых некоторые, видимо, решили опоздать. Учитывая, что нас в подгруппе по английскому и без того было всего одиннадцать. Нет, мне и самой, конечно, было смешно, и я, даже посмеялась вместе со всеми прежде, чем сесть на первый ряд, потому что свободных мест оказалось не так много. — Ich hoffe, du kennst kein Deutsch, Разумовская. Denn für so ein Outfit würde ich dich direkt auf dem Tisch ficken, an dem ich sitze, — произнёс он с таким спокойствием, будто был уверен, что я правда его не пойму. Одногруппники засмеялись, просто услышав немецкую речь, потому что это было для них просто продолжением шутки у входа. Внутренне я была в невероятном шоке. «…и тотчас же я прозрела, я ахуела» — пронеслись строчки в голове, потому что сейчас я реально ахуела. Но решила не показывать этого внешне. На самом деле, преподаватель был довольно… Симпатичным. До идеала, конечно, далеко, но всё лучше, чем если бы мне об этом сказал один из тех преподавателей, которые учили меня до этого дня. К тому же, я действительно могу сделать вид, что ничего не поняла и… А у него, кстати, красивые татуировки. Из-под рукавов чёрной футболки рассмотреть их было не так уж сложно, а самой мне рассматривать подобное всегда интересно. У меня и самой есть небольшая татуировка — сердечко и надпись «meow» под большим пальцем правой руки. Я набила её ровно в день своего совершеннолетия. Слова мужчины никак не хотели выходить из головы, засев в ней навязчивой мыслью. Я в привычном жесте поджала губы, слабо кусая нижнюю и медленно её отпуская. Особой красотой я никогда не отличалась, и многие одногруппницы выглядели куда лучше, одевались иногда развязнее, не имели лишнего веса, но… Почему, чёрт подери, именно я слышу такое в свой адрес? Нет, я, конечно не жалуюсь, но… Он же преподаватель. Это неправильно. Так нельзя. Его уволят, меня отчислят. Нам обоим влетит по самые яйца. А теперь, из-за него я ещё и буду думать об этом постоянно. Решив отвлечься от мыслей, я открыла в телефоне скачанный туда ещё в начале года учебник и принялась искать страницу, на которой было наше домашнее задание. Ну… Вернее, ту страницу, которая была открыта в телефоне сидящей рядом Насти, а значит, на которой скорее всего, находилось наше домашнее задание. Подняв взгляд от телефона к преподавателю, на английском спросившему нас о том, что нам задали, я невольно остановила его на мужских пальцах. В голове всплыла картинка того, как эти самые пальцы сжимают половые губы сквозь ткань белья, и мне пришлось прикрыть глаза, чтобы не выдать того, как удовлетворённо они закатываются, когда по телу от одной только фантазии пробегает волна мурашек. Тут же пытаюсь думать о чём-то другом. О том, например, какой красивый вид за окном, и что надо бы об этом написать лучшей подруге. А уже после пар написать ей о том, что и как сказал мне препод. Пусть тоже ахуеет немножко с того, какие у нас, оказывается, преподаватели наглые… Наглые, симпатичные и с ахуенными татуировками… «Блять, ну-ка отбой по пошлым мыслям. Размечталась. Мужик пошутил, а ты…» — мысленно вздыхаю на саму себя, возвращая взор к телефону и пытаясь разобраться в упражнении, которое дома, естественно, не выполняла. И всё было бы хорошо, если бы меня не попросили ответить, и я не заглянула в глаза мужчины. Голубые, как два Северных Ледовитых океана, они притягивали к себе всё внимание, и я, даже, на несколько секунд забыла, что мне нужно сделать. Вдруг в голове всплыла сцена, в которой я резко подтягиваю его в поцелуй, держа руку на задней стороне шеи, и я растерялась ещё больше, пока сердце бешено заколотилось в груди. Я не знала ни что сказать, ни что сделать. — Разумовская, did you hear my question? — спросил он, блуждая по мне каким-то слишком заинтересованным взглядом. А может мне показалось, и он смотрел так абсолютно на всех? Да, скорее всего, на меня просто оказали некоторое влияние его слова, сказанные настолько невзначай… Поняв, что слишком долго молчу, я, наконец, вздохнула. — No, Илан Гусейнович, can you repeat please? — тру переносицу, пытаясь отвлечь себя от подобных сцен, в которых то я резко ухватываю его за не самые приличные места, то он прижимает меня к стене, то… Ещё что-нибудь. Вроде, ненадолго это, даже получается. И всё же, спустя минут тридцать от пары моё состояние замечает Наташа. Трогает за плечо, заставляя обернуться. — Ты чё такая задумчивая? — спрашивает она, и я снова медленно тру пальцами переносицу. Понимала бы она, что он мне сказал, наверное, вообще не удивлялась бы такому состоянию. Ну не рассказывать же ей, как я представляю, что седлаю препода и стону над ним, зарываясь пальцами в густые тёмные волосы? Нет, такое я определённо ей сказать не могу. — Да так, над новым фанфиком думаю, — веду плечом, надеясь, что моя ложь будет достаточно правдоподобной. Впрочем, ну, на самом деле, поверить в это не так сложно, учитывая, что одногруппники знают, что я — фикрайтер, а Наташе, так я и вовсе скидывала свой профиль на книге фанфиков. Мои надежды оправдываются, когда лицо подруги становится более заинтересованным. — Опа, чё за фик? — спрашивает она, и я на несколько секунд теряюсь. Собираюсь выпалить что-то из разряда «флафф-миник по любимому пейрингу с повседневными посиделками», но замечаю на нас строгий взгляд Илана Гусейновича, так и говорящий о том, что если мы не заткнёмся, нам пиздец, и умолкаю. Сейчас я даже благодарна ему за то, что так вовремя отвлёк от разговора. «После пары расскажу» — гласит короткая записка, которую я отдаю Наташе сразу после того, как он снова отводит от нас взгляд. Остаток времени я продолжала попытки сосредоточиться на теме пары. В голове в какой-то момент пронеслась мысль о том, что было бы весело бросить пару фраз на немецком прежде, чем выйти из аудитории, чтобы заставить препода поахуевать. Это должно было вылиться в весёлую шутку и не более. Я закинула ногу на ногу, читая текст задания. На этой паре я отвечала реже обычного, потому что слишком часто задумывалась о словах, сказанных в самом начале. Когда подошло время окончания пары, все стали собираться, а я… Ну, не то, чтобы я всегда собиралась быстро, но сегодня я особенно не спешила. Позволив всем выйти из аудитории, я накинула на плечи рюкзак. Наташа обернулась на выходе с негромким: «Ты идёшь?». Ответив, что догоню её, я подошла к преподавательскому столу, за которым Илан Гусейнович продолжал заполнять какие-то бумаги, кажется, совершенно забыв о той самой фразе, которая так и продолжала крутиться в моей голове. До конца пары он сидел за столом, ни разу из-за него не поднявшись, но сейчас, подойдя ближе, я смогла чётко рассмотреть тот факт, что о той самой фразе он думал не меньше моего: об этом несложно было догадаться, исходя из заметно выпирающего бугорка на чёрных джинсах. Впрочем, сам препод, кажется, не заметил моего приближения. — Ich habe seit sieben Jahren Deutsch gelernt. Und ich würde öfter in solchen Kleidern kommen, wenn ich jedes Mal so etwas in meiner Adresse hören würde, — после этих слов я усмехаюсь и собираюсь уйти, но меня резко ловят за запястье, не позволяя покинуть аудиторию. Его сжимают до терпимой, но ощутимой боли, и я едва мысленно не кончаю на месте. Конечно, я всегда любила жёстче, но сейчас нужно хотя бы сделать вид, что я удивлена. Здесь же камеры, и… А он препод… И всё такое… Неправильно это. — Habe ich dich gehen lassen, Разумовская? — спросил вдруг мужчина, заставляя меня взглянуть в его глаза. Я надеялась, что мои слова его смутят, но, кажется, они только придали ему смелости, потому что уже через пару мгновений он опасно нависал надо мной, не позволяя даже подумать о том, чтобы что-то ответить. Я непонимающе смотрела на него, замерев на месте. — J-ja. Sie haben gesagt, dass jeder frei sein könnte, — заикнувшись, тихо произнесла я, ища возможность свалить как можно быстрее, но, кажется, заметив это, мужчина наклонился ближе. Сердце пропустило удар, а затем, забилось быстрее. Дыхание сбилось. Хотелось приблизиться, коснуться его губ, но в то же время, хотелось сбежать как можно дальше отсюда, потому что это всё было… Неправильно. — В таком случае, я вынужден вас задержать, — преподаватель отстранился от меня и дышать стало как-то легче. Он отошёл к двери, и я хотела, было, проскользнуть в проём, но дверь закрылась прямо перед лицом. На ключ. Это было… Пугающе. Я вздрогнула, понимая, что сейчас может произойти. Под строгим взглядом преподавателя становилось жарче. — И-илан Гусейнович… — тихо пискнула я, неожиданно для себя стараясь не смотреть в глаза резко приблизившегося мужчины, чьё дыхание раздавалось прямо над ухом. Вся смелость, с которой я говорила с ним на немецком, резко улетучилась и сейчас я выглядела как загнанный в ловушку зверь. Испуганный взгляд метался из стороны в сторону. Мужчина сделал шаг вперёд — и я отступила на два назад, забывшись в собственных мыслях. Он продолжал наступать, а я — идти назад до тех пор, пока, вздрогнув, не упёрлась бёдрами в стол. Я завертела головой в поисках хоть какого-нибудь спасения. — Чт-.. Что вы… Это н-неправильно, так нельзя… Я говорю это настолько неуверенно, почти не своим голосом. Мужчина заставляет меня сильнее вжаться в стол бёдрами и его ладонь опускается на одно из них. Сжимает довольно крепко, но остановить его я пытаюсь максимум, словами. Сделав ещё один шаг в мою сторону, Илан Гусейнович заставил меня буквально сесть на стол. Коленом он медленно раздвинул мои ноги, свободной рукой снимая с меня картуз. — Приходить в таких нарядах тоже неправильно, Разумовская, — прикусывая мочку моего уха, издевательски шепчет он, одетым располагаясь между моих ног. Дыхание сбивается сильнее и я не знаю, куда деть руки. В итоге, обвиваю ими его шею, пока на моей он принимается оставлять дорожки из поцелуев и укусов, заставляя меня пропускать рваные вздохи. Чуть сжимаю руками ткань его кофты, но он тут же сбрасывает её на свой стул. Я пытаюсь сказать что-то ещё, но из уст вырывается только тихий скулёж. Когда он сильно кусает меня в шею, снимая кожанку, я на несколько секунд задерживаю дыхание. Я чувствую, как завожусь, чувствую, что не хочу, чтобы он останавливался, и он, кажется, даже не думает о том, чтобы остановиться. Не знаю, могу ли себе позволить, но запускаю руки под его футболку, проводя по подкаченному торсу. Медленно и неуверенно, словно он правда в таком состоянии может запретить мне. Конечно, зачастую я выгляжу так, словно перетрахала уже очень большое количество людей, но на самом деле, опыта в этом у меня было крайне мало. Он позволяет, поэтому, я продолжаю более уверенно водить по торсу руками, исследуя его тело. Стягиваю мешающую футболку и откидываю в сторону, цепляясь пальцами за его плечи. Такие крепкие… Оторвавшись от моей шеи, он накрывает поцелуем губы и я невольно отвечаю, прижимаясь грудью к его уже оголённому торсу. Его пальцы разрывают мои колготки, не оставляя на них живого места. Обрывки капрона летят на пол, пока мужские пальцы проникают под ткань белья. Прямо в чужие уста раздаётся мой негромкий стон, когда мужчина намеренно задевает подушечками пальцев клитор прежде, чем чуть надавить на него. Словно хищник, он наблюдает за моей реакцией, пока я пытаюсь сдержать очередной стон, слабо прикусывая сквозь поцелуй его нижнюю губу. Ему нравится видеть мою неопытность, нравится ощущать власть над той, что выглядела так дерзко, когда только-только вошла в кабинет. Средний палец ловко проникает в меня, и я всё-таки в очередной раз стону. Не так громко, чтобы за дверью услышали, но громче, чем в прошлый раз. Этого хватает, чтобы Илан Гусейнович, свободной рукой развязывая пояс на моём платье, начал неспешно двигать пальцем внутри. Мне невероятно хотелось почувствовать внутри себя не только пальцы, но я всегда была достаточно терпеливой. Я вдруг поняла, как сильно, на самом деле, хотела его с самого начала пары. За одним пальцем последовал второй, ему тоже хватало терпения, чтобы довести меня до дрожи в коленках прежде, чем заняться не только моим, но и собственным физическим удовлетворением. Я кусала внутренние стороны щёк, стараясь сдерживать вырывающиеся стоны. Подрагивающие руки стянули с тела платье, и я оказалась перед ним в одном белье. Сейчас в голове стали проноситься мысли о том, как я выгляжу: несколько килограмм лишнего веса, растяжки на бёдрах… Но преподавателя это, кажется, совершенно не волновало. Он позволил стянуть с длинных волос резинку, принимаясь оставлять поцелуи на ключицах. Его свободная рука с силой сжала мой бок. Хотелось взвыть от того, как мне было хорошо здесь и сейчас. Рядом с мужчиной, что был старше меня едва ли не в два раза. Мои ладони принялись разбираться с ремнём на чёрных джинсах, намекая на то, что терпение у меня далеко не железное. Большим пальцем руки, сжимающей бок, Илан медленно провёл по находящимся чуть выше рёбрам. Дышать уже сейчас было довольно тяжело, в особенности, не пропуская стоны и заменяя их рваными выдохами. Я спешно стянула с собственной груди спортивный топ, носимый вместо лифчика. Отбросила, не глядя, и с бока его рука переместилась выше. Большой палец, словно на кнопку джойстика, слабо надавил на уже твёрдый от возбуждения сосок, принимаясь его массировать, а затем, он сменился губами и языком. Одной рукой я зарылась в густые тёмные пряди, просто позволяя ему делать со мной всё, что вздумается, и подаваясь корпусом навстречу. Свободная рука продолжала разбираться с его штанами, избавив мужчину от которых, я вновь поймала его губы собственными. Поцелуи с ним казались какой-то особенной привилегией, доступной сейчас только мне, и мне хотелось пользоваться ей столько, сколько я только смогу. Чувствую, как резко он пытается сорвать с меня последний элемент одежды. Ткань трещит и рвётся, но его это определённо не волнует. Меня сейчас — тоже. Как только его боксеры отправляются следом, а из кармана той самой кофты, висящей теперь на спинке стула, вытаскивается блестящий квадратик, мужчина отстраняется, чтобы раскрыть упаковку и надеть контрацептив. Следом, его руки возвращаются к моим бёдрам, и уста снова сливаются с моими. Илан сквозь поцелуй довольно неслабо кусает мои губы, но боль от укусов только сильнее заводит. Чувствую, как он медленно вводит головку, а затем, резко входит почти на половину. Сквозь поцелуй издаю довольное мычание, которое должно было быть стоном, но не отстраняюсь ни на секунду. Его руки сжимают бёдра крепче. На этих местах определённо останутся синяки. Он резко вбивается до основания, заставляя меня всё-таки отстраниться, чтобы довольно громко простонать. Одна рука мужчины сжимается вокруг горла, частично перекрывая кислород и не позволяя застонать снова так же громко со следующим резким толчком. Стон выходит довольно сдавленным, дышать тяжело, но ощущения становятся крышесносными: на таком контрасте одно ощущение заменяет другое и каждый новый грубый толчок отдаётся мурашками по всему телу. Он вновь опускается укусами к груди, изредка оставляя горящие шлепки на ягодицах. Боль и удовольствие смешиваются в нечто единое, хочется, чтобы это не заканчивалось как можно дольше. Вперемешку с лёгкой асфиксией всё это заставляет меня ощущать себя так… Сдавленные, тихие стоны, царапая горло, вырываются из него, являясь ответом на все чужие действия. Мои пальцы впиваются в мужские плечи, оставляя на них белые полосы, а ноги обвивают торс. Чужие рваные движения набирают темп отчего сдерживать себя всё сложнее. Пальцы сильнее впиваются в его кожу, на глаза от смеси боли и удовольствия накатываются слёзы. Чужая хватка на горле чуть ослабляется, но я не позволяю ему убрать руку, самостоятельно сильнее сжимая её на собственном горле. — Нет-.. Всё хорошо. Н-не останавливайся. Пожалуйста, — сдавленно шепчу, с практически умоляющей интонацией сквозь стоны. Я вижу, что ему и самому не то, чтобы хотелось что-то менять, но он должен был убедиться и в моём комфорте. Услышав мою просьбу, Илан и впрямь не стал останавливаться, продолжая двигаться в комфортном для него темпе, выбивая из меня вместе с хриплыми стонами собственное имя, изредка повторяемое из невозможности сдержаться. Его губы — да и зубы тоже — блуждали по моему телу, заставляя по-змеиному извиваться в его сильных руках и оставляя следы то там, то тут. В том числе, несколько засосов на тех местах, где под одеждой их не было бы видно. В основном, на груди и ключицах. Спустя время я ощутила приближающуюся волну эйфории, пробирающей до мозга костей и лишь крепче ухватилась пальцами сейчас уже — за его предплечья. Мужчина втрахивал меня в старый стол до скрипа ножек последнего. Создавалось ощущение, будто тот вот-вот сломается, но мебель в нашем университете, видимо, делалась на совесть, потому что, несмотря на нагрузку на стол, тот, пусть скрипел и шатался, ломаться не спешил. Почувствовав, как внутри всё сжимается вокруг его члена, я невольно простонала громче, заставляя мужчину вновь добавить темпа. Когда кончил и он, замерев на несколько секунд, я медленно опустилась спиной на холодную деревянную поверхность и почувствовала под ней так и занимавшие своё место по центру стола бумаги и собственный рюкзак, снятый с меня вместе с курткой. Руки Илана опустились на клитор. Он не собирался отпускать меня, пока я не получу свой оргазм. Хватило всего пары минут плавных, круговых движений пальцами, постепенно набиравших темп, чтобы внутри всё запульсировало, снабжая влагалище обильным количеством смазки и заставляя возжелать его вновь. Но хорошего понемногу. Приподнявшись, я аккуратно убрала всё на другой край и взглянула на мужчину. Тот приводил в порядок дыхание, завязывая и выкидывая использованный презерватив. — Тебе помочь собрать одежду? — спросил он, поднимая с пола собственные джинсы. Я покачала головой, ещё несколько секунд просидев в таком положении, поднялась с места, собирая то, во что была одета, и что теперь валялось на полу аудитории. Закончив одеваться и стерев влажной салфеткой размазанный макияж, я выбросила в мусор её и порванные колготки, и перед тем, как выйти из аудитории, обернулась к повернувшему ключ в замке и тоже уже закончившему одеваться мужчине. — Илан… — тихо позвала я, не став добавлять отчество. И всё же, он обернулся. Сделав два больших шага вперёд и зарывшись рукой в его волосы, я утянула преподавателя в поцелуй, никак не ожидая, что тот ответит на него. Но он ответил. В эту секунду его губы казались единственным, что стоило моего внимания. Весь мир, кроме меня и его будто перестал существовать, а земля едва не ушла из-под ног. К сожалению, через минуту, прикусив мою губу, словно на прощание, он отстранился и ещё раз совсем коротко коснулся губ. Сердце вновь забилось быстрее. Хотелось, чтобы это мгновение длилось вечность. Но мы улыбнулись друг другу, я вернула ему резинку для волос и выскочила из аудитории, думая о том, что будет дальше. Мне хотелось встретиться с ним ещё раз. Хотелось, чтобы сегодняшний день повторился. Хотелось, чтобы он снова провёл у нас семинарское, даже если без такого продолжения. Хотелось. Но сейчас нужно было идти домой и объяснять маме, почему я задержалась и что произошло с моими колготками. Благо, мне повезло уметь хорошо врать.