Нас, моя ласточка

      Вышитыми на чёрном полотне бусинками, звёзды угрюмо глядели со своего небосвода. Даже они в эту ночь казались не такими красивыми и выразительными, какими были всегда. А луна, наоборот, была необычайно ярка и горела не хуже солнца.       Лежа спутанной тёмной копной на острых, оголённых майкой плечах, волосы изредка трепетались от дуновения майского ветра сквозь щёлочку окна. Такой контраст получился - на улице свежесть выпускных, поцелуев и свободы, а дома рыдать и задыхаться в липкой душноте хочется.       Тонкими, дрожащими от волнения пальцами упорно писала очередной признание. Любить тебя, как будто в прорубь. Нырнуть — и весело, и страшно.       Две строчки, а уже словно       выстрелили в грудь, после насмехаясь над глупой жертвой и склоняясь к её тревожному лицу. Обращается на «ты» - так роднее. Любить тебя — не больше проку, Чем день сегодня ждать вчерашний.       Отчаянная капля стекала маленькой речкой, - утёрла её и старательно писала дальше. Любить тебя, как ветер в поле. Ловить — вот так же бесполезно.       Тёмная дорожка туши скатилась на бумагу, размывая неуспевающие высохнуть строки. Любить тебя — железной воле Себя вручить, скале отвесной.       Всё бьётся, бьётся. Все зеркала, души и глаза, всё покрывается осколками и опадает вниз, царапая до красных и глубоких шрамов изнутри. Тебя любить — других забыть, Что в жизни лучше этой доли?       Коснутся бы её. Да что там, - хотя бы увидеть мельком её светлую макушку в толпе и гореть от раскалённого железа внутри, что топит, сука, к самому дну топит. И от тебя тайком от боли, От вечной боли волком выть.       На части всё рвётся - на мелкий части, летящие по вселенной. Тёмные слёзы с редкими лунными бликами льются не отдельными речками, а обжигающим градом. Тебя любить — в пустыне воду. Глотать, не утоляя жажды,       Рвала бумагу, продавливая острой ручкой, ругала себя, но писала дальше, не чувствуя уж ту тоску, что раньше. Пламя, и больше ничего, тушить даже нечем. Вот он, кажется, ад — гореть, как грешница, от любви и кричать, сгибаясь пополам от ноющей боли в глотке. И прихоти твоей в угоду, Отброшенною стать однажды.       Оторвалась от собственной поэмы для своей главной боли и чувствует, как внутри головы, касаясь извилин мозга, прошелестел ветер, словно пуля. Тебя любить — как в море плыть, Где хлещет волнами наотмашь.       Шея дёрнулась от резкого подступа истерики. Упорно черкает, бьётся, борется. Воистину, тебя любить, Непозволительная роскошь.       Глаза и нос щипало от мерзких слёз, за пеленой которых текст стал еле различимым. Что она хочет сквозь эти строки передать? - то, что дура последняя? Тебя любить — так путь опасен, Как по горам ползти, скользя,       Разрешила себе всхлипнуть - зря. Таким ударом в сердце отдался звук, что зашипела и тихо-тихо, хоть дома никого нет, заревела от мерзкой, отвратной боли, боясь вдохнуть. Но, Боже мой, вы так прекрасен Что не любить тебя нельзя.       Обращается к ней в мужском роде только для себя, - всё ещё искренне верит, что есть надежда излечить свою «болезнь».       Тёмно-синие чернила шариковой ручки только успели очертить последнюю точку стихотворения, как листок тут же оказался над голубым цветком конфорки. И каждый раз одно и тоже - жечь, жалеть и любить. Так сильно чувствовать, как умеет, как может, и постоянно давать себе слёзные клятвы, - научится она любить, обязательно научится!       Вместе со строчками жгла свои чувства. Бумага в пепел, идиотская привязанность за ней, словно одно целое. А в глазах её, таких же, как и газовая лилия, совсем другим пламенем колыхается любовь. И даже чёрт не знает, что с этим делать. И слёзы текли неумолимо, капая на ключицы и руки. Уже не утирала - сил не хватает, только ловила их и продавливала в кожу.       Глядела с наивной, по истине детской надеждой в горящий, словно луна в темноте, экран телефона на заветные десять цифр. За целую школьную жизнь, прожитую, казалось, на расстоянии вытянутой руки друг от друга, так не разу и не позвонила ей. Глупая, боящаяся и до того стеснительная, что самой уже стыдно.       Горячая слеза упала на зелёную кнопку вызова. — Блять, — сорвалось с губ прежде, чем успевает подумать о содеянном. На звонок ответили сразу, словно он был так ожидаем. Голос бодрый - тоже не спала. Заговорила так ласково, спокойно, что на душе чуть легче. — Машенька, ты хотела что-то? — сладкие ноты пошли сквозь помехи. — Поздно уже… всё в порядке? Что-то произошло? Сжала телефон так, что кости в пальцах начали трескаться. А слёзы закапали с новой силой, - лучше бы отвергла и отругала, или вовсе не ответила, а потом всё равно бы устроила неприятную беседу за это. Да пусть бы ударила, пусть бы придушила, - только не этот нежный голос, Маша же с ума сойдёт.       А ведь любит. Любит, блять, так беспросветно и чисто, так невинно и по-настоящему. Ломает себя, всё школьную жизнь ломает против собственных чувств, а так и стонет от непрекращаемой боли, что давит и давит изнутри. Сжимает зубы, руки, ключицы, отвратные ляжки и щёки, тянет за уши и волосы - ничего, всё так же больно, страшно и мерзко. — Можно мы встретимся? — после небольшой паузы, спросила ученица, думая, что её голос прозвучит адекватно. Но дрожащие слова, с трудом ей давшиеся заставили Анну Артёмовну заволноваться. — Моя дорогая… — скажи, что ненавидишь меня, умоляю, скажи. — Я с выпускного из школы сейчас возвращаюсь, за рулём. Давай заеду за тобой? — Хорошо, — кое-как выдавила из себя Киселёва и услышала в трубке раздражительные гудки. Ревела и не могла остановиться, - даже одеваться не хочется, - вся дрожала и злилась, еле дышала, оставаясь в пижаме. Эти чудные шорты на её отвратительных ногах со шрамами. Дура и слабачка. Глупая, слабая, плачущая Маша, так и не сумевшая повзрослеть.       Всё же надетые джинсы и пижамная футболка, кеды, ключи, подъезд. Всё плыло мимо, словно Маша кукла, наблюдающая за реальностью из-за грязного стекла прилавка. Лишь её личико чёткое и чистое, ангельское.       Полуразваленная, с оторванной краской скамейка перед домом и до жути холодный ветер, а за ним лишь мнимое ожидание, - может, она вообще пьяная и сказала это ради издевательства? Может, действительно плевать? Может, в тайне потешается, а сейчас всё лишь вышло наружу? Может, у Маши разыгралась фантазия или она вообще шизофреник, а все происходящее - плод больного, влюблённого воображения?       Гудок из-за спины. Зашуганно обернулась и, - о, боги, то ли кара, то ли благословение, - её старенькая машина, вся облепленная наклейками, а местами даже расписанная. «У этой колымаги жизнь интереснее, чем у меня,» - сказала однажды Анна Артёмовна, стоя около куста сирени и отрывая для себя одну веточку. Тогда она была столь невообразимо близко.       Женщина вышла из машины, шустро цокая каблуками по раздолбанному асфальту. И правда с выпускного, - чёрное платье совсем немного не дотягивающее до её красивых, аккуратненьких коленок, а сверху кожанка. Несколько недель назад хвасталась её покупкой коллегам.       Маша даже не попыталась поздороваться, идя навстречу, - всё равно голос хриплый и мерзкий, нет смысла доставлять дискомфорт. Анна сразу же заключила девушку в объятья, - такие тёплые, искренние, родные… материнские. Да, это правильное слово. Женщина никак не хочется отпускать своего потерявшегося котёнка, оберегая его, как мама-кошка. Но всё же, отрываясь, ученица и учительница сели на одну ветхую лавочку.       Всё так размерено и быстро, - будто они тысячу раз это репетировали, и всё совершенно не ново. Оказывается, момента, который так долго снился Маше во сне, так легко добиться. Один срыв, один звонок, - и рядышком любимая женщина, только до ужаса вымученная и расстроенная. Даже не натягивает свою классическую улыбку, сжимая губы. Маше стыдно.       Анна Артёмовна прижалась своим плечом к чужому, делая глубокий вздох. Взяв девичьи запястья и крепко сжав их в своих пальцах, она приложила к ним губами, размеренно дыша. Так боится случайно отпугнуть, что первую минуту не двигалась, лишь чувствуя, как ноздри заполнялись отдалённым запахом дыма.       Маша уже не плакала, - попросту болели глаза, - хныкала в голос. Не может успокоиться, и даже учительница рядом не способствует утешению. А последняя молча дышала в юные ладошки, словно выжидая, когда всхлипы прекратятся, и начало не самой приятной беседы наконец наступит.       Единственными звуками вокруг стали стрекотание кузнечиков, шум листьев от летнего ветра и ударяющаяся о застёжку кнопка кожанки. Женщина подняла голову, но взгляд всё также опущен вниз, только чуть вперёд, - на белые, красные, где-то даже синие полосы. С таким чистым страхом смотрела на них. — Ласточка моя, за что же ты так себя.?.. — надрывным голосом произнесла Анна, водя по каждому шраму на чуть загоревшей коже запястья. — Ты же золотая девочка!       Мысленно считая количество полосок, женщина вскинула глаза и тут же склонила голову набок, заметно грустнея. Подсела ближе к уже бывшей подопечной, начала гладить по спине и волосам, чувствуя, как та сдерживает внутри себя крик и всхлипы, трясясь. Прижимает к себе, как своего ребёнка, поцарапавшего палец на детской площадке. Только здесь другой случай, - её дитя ненароком поцарапало душу, и не один раз. И не исключено, что по своей воле. — Всё так на меня валится, и ведь это не много, у других хуже, а я ведь всего-навсего слабая… — глотая слёзы, выдавливает Киселёва. — Да кому я сдалась? Ведь даже вы… вряд ли привязались ко мне так, как я к вам. — Моё ты солнышко… — в ночной тиши шепчет учительница. Так нежно, что стёкла бьются. — Не видишь ты своих стараний и моей любви. Раскрой свои глазки, - так много в мире всего.       Анна Артёмовна приложила ладонь к затылку и аккуратно, будто спрашивая, склонила тёмноволосую голову на своё плечо. Видит, слышит, чует, - нет смысла с ней говорить, что-то доказывать. Когда человек ломается изнутри, необходимо просто быть рядом, а не вступать в бессмысленные дискуссии. Киселева искренне благодарна учительнице за эту безмолвную поддержку и нечеловеческое понимание.       Анна Артёмовна Автайкина - определённо самый невероятный, проницательный и загадочный человек. Сама она, конечно, этого не признаёт и никак не может понять причину такой тёплой привязанности от ученицы. Но, несмотря на это, отвергнуть юную птицу, которой так жестоко обломали крылья, женщина никогда не посмеет. В ней она сумела найти своё продолжение, - что-то родное. То, чему можно и хочется доверять и доверяться. Учительница искренне не понимала, почему подопечная не видит своей красоты и нежности, однако психолога никогда не включала - не в её компетенции.       Неясно, сколько они так просидели, - Анна в страхе, Маша в печали и горящем стыде. Но обе знали или хотя догадывались, - ни с кем им не будет хорошо, как с друг другом. Учительница, проведя по холодной спину подопечной, тут же чуть отодвинулась, снимая кофту. И, не слушая нечленораздельные протесты Киселёвой, бросила кожанку на сутулые плечи, после приняв ту же позу.       Не хотелось ничего менять, - так хорошо сидят. Хоть бы до утра так. И, кажется, прошло гораздо больше, чем должно было пройти, прежде чем Анна заговорила. — Не реви, не реви, котёнок. Вижу сквозь пелену твоих слёз, какое нас светлое будущее ждёт впереди. — Нас?       Всхлипы прервались резкими вздохом и вскинутой головой, от чего растрепанные волосы забавно колыхнулись. Маша на секунду соприкоснулась своим носом с чужим, тут же покраснев, и уже хотела отстраниться и извиниться, но женщина не дала ей этого сделать. Одной рукой обвив шею девушки, а второй талию, Анна Артёмовна притянула её к себе гораздо ближе, чем прописано в преподавательском кодексе. Ближе разрешённого.       Оставив время для совсем короткой прелюдии, учительница провела по загоревшейся от стыда и неловкости щеке двумя пальцами, а затем медленно, разрешая в любой момент вырваться и сбежать, оставила след помады на тонких губках ученицы. Последняя, даже не успев ни о чём подумать, в ответ запустила свою руку в чужую испорченную причёску, не желая отпускать учительницу. Правда, та была неподвластна, - разрешён был только короткий поцелуй.       Быстро, по-детски, но так живо. Так, как хотелось, как мечталось, как снилось. И слезы даже не думали литься, - она, она, она. Она забрала всю грусть сквозь поцелуй, погрузив Машу в пустоту, постепенно заполняющуюся осознанием и теплом. — Нас, моя ласточка.       И может, одна из них просто безнадёжно влюблена, а вторая всего навсего пьяна, этот поцелуй на ветхой лавочке летнего дворика останется навсегда. Неизвестно где, - в памяти или предсмертном письме.