Круги

Дни тянутся сплошной корявой, пущенной под обрыв, чёрной полосой. Или в его случае — фиолетовой. Бражник находит тысячу оправданий, чтобы вновь отправиться искать лазурную вспышку. Маленькую точку света, рядом с которой не так больно. И не так сильно режет осколками лопнувшее сознание. Габриэль оправданий искать не собирается. Он просто хочет приблизить к себе вспышку эту. Но получается лишь кружить вокруг, медленно съедая дистанцию. Наматывать вокруг сияния круги да крылья стачивать. Почему-то удивления на лице Луки не обнаруживается. Только мысль скользит тенью по глазам, прежде чем в словах родиться. — Адриан знает? Вопрос заставляет усомниться в себе. Не ошибка ли? — Не знает, — резюмирует отстранённо Куффен. Он поднимает выпавший смычок. Единственный знак того, что всё-таки новость оказалась неожиданной. Габриэль изящно усаживается на потрёпанный диван. Он слегка морщится, когда из-под него выползает темно-изумрудная тварь. Лёгкое шипение заставляет ненароком застыть. Змей клубком сворачивается у ног музыканта. Габриэль запоздало усмехается, сгоняя с кистей слетевшихся мотыльков, и достаёт из кармана плаща сигареты. — Ты ведь ему не расскажешь? — осведомляется тихо, обессиленно выдыхая дым. Лука издаёт раздражающий скрип по струнам. На фоне окна, тонущего в ночи, его силуэт кажется нарисованным. — Нет, — по губам расплывается бесподобная, мальчишеская ухмылка. Внутри Агреста всё тут же тремоло треклятым обращается. Хочется забыть о том, что осталось позади и терпеливо ждёт его внимания. Мертвечины холод. Лиловая пропасть, в которой нет ничего благозвучного. Сплошное страдание, злоба и тоска звериная. Лука прикрывает веки. Габриэль наоборот смотрит жадно, грызёт взглядом аккуратное запястье, что плавно следует за движением смычка. Вздох скрипки набирает высоту и глубь. Лука теснит тёмные брови у скульптурно выточенной переносицы, склоняет голову ниже. Мелодия выпрыгивает из обертонов сна. Тонкие пальцы порхают по грифу. Скрипка заливисто плачет, срываясь на истеричные смешки флажолетов. Габриэль вздрагивает, когда сигарета сползает до фильтра — слабая, но яркая боль обдает кончики пальцев. Лука резко обрывает исполнение, вскидывая на Агреста внимательный взгляд. Под ним тот в который раз чувствует себя совершенно пустым. Человеком без кожи. Он завороженно следит за тем, как Куффен приближается к нему, с мягкой неторопливостью. Будто Габриэль бабочка, а он боится её спугнуть. — В вас сплошное несчастье, — выдаёт он шёпотом. — Один надрыв. Габриэль чувствует себя слишком ветхим и ломким рядом с ним. Даже не находится, что ответить. Знает, что квами спрятался, объевшийся его же эмоциями. Не слышно хруста крыльев. Только его собственный пульс надоедливо грохочет. Лука гладит Габриэля по плечу, едва ощутимо касается щеки, чтобы привлечь внимание. А смотреть на него так близко — опасно и слишком… Слишком. Находить в себе душевный трепет до крайности неожиданно, от того в дрожь и бросает. — Вы здоровы? — спрашивает Лука и губами касается лба. — Вас трясёт. — Это не от холода, — хрипло признается Агрест, подаваясь ближе. Глупо так. Он и руки не знает куда деть. Лука касается пуговиц на его плаще. — Я вам не враг, Габриэль, — произносит он, отстраняясь. Его глаза выражают мягкое сочувствие. Вокруг всё размывается, и за пределами тесной комнаты тоже ничего не остаётся осязаемого — сплошные разводы чернильных пятен. Настоящее впечатывается в одну точку, сплавленную из голубых радужек. Океан, разлитый по колбочкам. Изгибы солнца, танцующие по ряби волн. — Знаю, — Агрест сдаётся. Касается руки Куффена, тянет нерешительно ближе. Лука отзывается на немую просьбу и глядит выжидающе. С лёгким и почти смеющимся вызовом. Габриэль неловко убирает с его лица выбившиеся из хвоста пряди. Красота юного лица щемит сердце. Блуждающий взгляд не в первый раз отмечает необычный разрез глаз и вязнет на губах. Габриэль помнит, что они… Он бездумно льнёт к ним. Возмутительно теплые… И волнительно упрямые. В нарочитой сдержанности ответных поцелуев мерещится игривый блик. Лука нарочно подначивает его по краю ходить. Ничуть этого не скрывает. Ухмыляется в губы, ворошит ему тщательно уложенные волосы. Ведёт по полосе обрыва, но не толкает. Перебить остроту взбунтовавшихся чувств не может даже сигаретный дым, в кольца которого Лука одевает свои музыкальные пальцы. Но большего Габриэлю никогда не нужно. Он крадёт драгоценные секунды юности у Луки, хватается за его невозмутимость и чистоту. Так приговоренный к повешению пытается вдохнуть воздуха побольше. Иногда ему достаточно пойманной наспех, после неудачной битвы, тонкой улыбки. Будто насмешливая признательность за очередную победу. Достаточно убаюкивающего велюра его голоса или щекочущего кожу взгляда. Далёких от реальности разговоров о музыке. Вот оно — лазурное сияние — напротив. Совсем рядом… Но не дотянуться. Чем Габриэль ближе, тем меньше видит. Ведь наматывая круги вокруг, он его не срезает, а лишь теряет силы. Слепнет. И крепче в темноте вязнет. А она подобострастно ждёт, когда он свалится в её холодные ладони кучкой неостывшего пепла. Габриэль гнёт улыбку на губах, зная, что ответной на прощание не получит. Это он давно выучил. Привык. Свет — милостиво равнодушен. Сколько кругов не наматывай, обжигая тонкие крылья, ближе не станет. — Вы всё-таки зря это сделали, — бросает Лука с ноткой неуловимой печали, одаривая чешуйчатого гада отстранённо-ласковым вниманием. Габриэль с пресным безразличием хмыкает в ответ. Он уже знает, чем всё закончится. Видел, как бабочки бьются в стекло лампочки до последнего колебания тщедушного тельца. Жалкие создания... Габриэль делает последний круг. Позволяет себе поблуждать взглядом по наизусть выученному лицу. — Не смог сдержаться. Ведь, как известно, мотыльки всегда летят на свет. Крылья стачивать да круги наматывать. Удавкой вокруг собственной шеи.