Версия 2.0

      — Сегодня точно будет дождь.       Тонкие пальцы касаются стекла, проводят невидимые линии, повторяя только ему ведомые узоры. Джисон уже давно плюнул на это — работы и без того хватает. Ее, этой работы, так много, что он, кажется, вообще забыл, что такое отдых. На ближайшее десятилетие — точно.       — Можно мне… выйти?       Джисон никогда не отвечает на этот вопрос, игнорируя внимательный взгляд темных глаз. У него всегда слишком много вопросов, и это порой раздражает. Даже бесит — Джисон психует и нервничает. Ругается и швыряет вещи в ничем не повинную стену, заметая потом осколки. Джисон психует, вываливая свою агрессию, и беззвучно плачет без слез, истекая внутри кровью. Кровь такая же соленая, как и слезы, и он не видит между ними никакой разницы.       — Нельзя, — отказ звучит как приговор, но Джисон всегда отказывает, автоматически, почти не вслушиваясь в слова.       — Почему?       — Потому. Просто потому, что нельзя. Точка. Тебе что, заняться нечем?       Ему нечем, и Джисон об этом знает.       Это у Джисона полно работы, хоть помирай. Но помощи ни от кого не дождешься — Чан сразу предупредил, что все дерьмо ему придется разгребать единолично. Но разве Джисон был против? Разве бы он смог сказать нет тому, кто…       — Но почему?       В прошлый раз он притащил кота. Грязного уличного кота — тощего, с наполовину кем-то отгрызенным ухом и сломанным кончиком хвоста. Кот ураганом пронесся по дому, круша все хрупкое и незакрепленное, а Джисон три дня чихал и тер воспаленные от аллергической реакции глаза.       — Я больше не намерен об этом разговаривать, — Джисон мажет взглядом по трещине на фоторамке, оставленной кошачьей лапой, и едва сдерживается, чтобы не выругаться. — Иди к себе.       Еще одного кота он просто не вынесет.       — Ты как? — голос Чана, как всегда, настолько заботлив и участлив, что Джисона тошнит с новой силой.       — Просто отлично, — огрызается Джисон вяло. — Все просто отлично, ты же сам знаешь.       Он пропускает между пальцами бумажную ленту с идеально ровными зигзагами самописцев. Надеясь увидеть хотя бы один, на пару миллиметров выбивающийся зубец. Тот, который прибавит сил и придаст смысла всем его действиям. Но рисунок непрерывной линии такой же педантичный и аккуратный, как и вчера, и позавчера, и многие дни до. И после.       — Джисон…       Рука у Чана тяжелая, всегда была. А Джисон слишком тощий, чтобы вынести эти жалостливые похлопывания по спине.       Джисон комкает ленту в тугой шар и запускает им в мусорное ведро, отрывая от себя еще один кровоточащий кусок. От него и так уже почти ничего не осталось, но Джисон не собирается сдаваться. Не может. И Чан прекрасно это понимает, иначе бы давно все сделал сам…       Хорошо, что служба клининга здесь на высоте — с пола есть можно, при желании.       Джисон смотрит на неутомимые иглы, оставляющие четкие, идеально выверенные следы на полоске бумаги, и ему тоже хочется выйти.       — Джисон, ты себя убиваешь.       — И что? — Джисон пожимает плечами и засовывает сжатые кулаки в карманы халата. Халат становится все свободнее, словно Чан от скуки тайком меняет его размер на больший.       — Так нельзя.       — А как тогда можно?       Чан отводит взгляд и молчит.       Раньше не молчал, но сейчас — очень даже. Все чаще и чаще. С каждым новым километром зря потраченной бумаги.       Джисон слышит, как Чан тоже плачет — там, где-то глубоко внутри, но ему плевать с высокой башни. Ему хватает и собственных проблем.       Джисон вздыхает, трогает Чана за плечо и надеется, что ему не придется снова пить таблетки от аллергии.       — Почему снег мокрый?       Джисон поднимает брови и смотрит поверх журнала на шевелящиеся губы. Темные, четко очерченные, с капризно вздернутой верхней. Их владелец отвечает таким же взглядом — ну да, глупость несусветная. Но вопрос все же остается вопросом, на который ждут ответа.       — Ты что, в школе не учился?       Короткий смешок изгибает губы в улыбке. Джисону только и остается раскинуть в стороны руки — внезапная вспышка игривости ему только нравится.       Джисон тощий и каждый раз боится за свои ноги, принимая немаленький, в общем-то вес. Но каждый раз позволяет, в наказание получая наутро переваренные болтающиеся спагеттины. Им играют, как кошка играет мышью, но Джисон только за.       Всегда был и будет, даже если взорвется солнце и мир погрузится во тьму.       — Эй, ты так и не ответил про снег…       Джисон смотрит на высокий потолок — у него в доме тот гораздо ниже. И антисептиком не пахнет. И не шуршат самописцы, вычерчивая бесконечные нити, словно электронные Мойры.       Взгляд у Чана внимательный, такой пронзительный, что Джисону все-таки хочется заплакать вслух, по-настоящему — давясь слезами, с соплями и красными от полопавшихся сосудов глазами. Так, как плакал только в далеком детстве, получив очередной ушиб или царапину.       Ведь мужчины, в отличие от мальчиков, просто не имеют права плакать.       Даже если им притаскивают проклятого кота, на которого у Джисона крайняя степень агрессии вкупе с банальной аллергией. Или втыкают в предплечье шприц со снотворным, предварительно спрятав его в кармане халата.       — Прости, но так было нужно, — Чан вздыхает и трет темный от щетины подбородок. — Иначе бы ты точно вырубился. А мне в лаборатории два полутрупа ни к чему.       Джисон открывает рот, намереваясь высказать все, что накопилось долгими бессонными ночами, но молчит. Под этим все понимающим и все прощающим взглядом — молчит.       Если Джисону больно так, что каждый вдох и выдох похожи на удары ножа, то каково тогда Чану?       Если Джисон почти свыкся со своей болью, то что должен чувствовать Чан?       — Ты взрастил монстра, — хрипло смеется Джисон, не узнавая собственный голос. — И я тебе еще припомню за такую подставу.       — Не кусай руку дающего, — Чан моргает, стирая напряжение взмахом ресниц. — Ты мне нужен в нормальном состоянии, а не это вот все. Когда ты спал в последний раз? Когда ел? Когда жил по-человечески, а не как бестолковая амеба?       Джисон закрывает рот, обрывая смех, и снова смотрит в потолок.       Чан ведь и сам знает ответ.       — Почему снег — мокрый?       Джисон вздрагивает и поднимает разлохмаченную голову.       Перед глазами — столбцы наползающих друг на друга таблиц, разноцветные кривые графиков — ровными сплетениями систол и диастол.       — Почему?       Джисон сжимает тонкую дужку очков, стаскивая их внезапно ослабевшими пальцами, закрывает глаза, словно от заданного вопроса можно скрыться таким образом. Еще одного бездомыша он не принес, и слава богу — у Джисона и без того мало времени на всякую ерунду вроде уборки. Но вымок полностью — и где только в небольшом дворе смог найти столько снега?       — Почему ты спрашиваешь? — губы шевелятся слишком слабо, и голос выходит слишком тихим, но его слышат.       — Просто. Так почему?       Он скребет ногтем по стеклу, повторяя траекторию тающих снежинок — дождь со снегом давно сменился тяжелыми слипшимися хлопьями. Спрашивает то, что никак не может, не должен спрашивать — априори, имея доступ едва ли ни ко всем сведениям в мире.       Но задает такой глупый, бьющий по больному вопрос.       — Это физика, — Джисон понимает, что забыл вдохнуть. Хрипло глотает холодный воздух и пялится в свои таблицы. — Это всего лишь физика.       — Физика?       Тихие шаги через всю комнату к его столу оставляют ледяные следы вдоль позвоночника. Джисону еще никогда не было так страшно, как сейчас.       — Это та, что про силу притяжения? — мягкий голос звучит у самого уха. — Та, что притягивает блуждающие в безвоздушном пространстве куски металла и заставляет их врезаться в такой же кусок?       «Ты ничерта не смыслишь в науке, Минхо. Это называется метеорит»       — Она самая, — Джисон сглатывает и поднимает голову.       «Так же хреново, как и ты, Джисон. И мне плевать, как это называется»       У него маленькие кисти, как и у того, настоящего.       У него маленькие руки и такая же странная, кривоватая улыбка, от которой четко выделяются складки век. И слегка выступающие верхние резцы, которые так жаждал исправить менеджер.       Джисон слишком хорошо постарался, пытаясь воспроизвести оригинал. Настолько хорошо, что сам на мгновение путается, где подделка, а где исходник.       — Расскажи мне про физику, — он тихо выдыхает и смеется своим мыслям, упираясь локтями в стол.       Прямо поверх драгоценных таблиц — сминая тонкие листы гармошкой и подпирая подбородок ладонями. Ложась животом и скрещивая вытянутые ноги в лодыжках — странная поза, которую никто в этой вселенной повторить не в силах.       Никто.       — Расскажи, — требовательный голос выкидывает в состояние дежавю — Джисон снова забывает, как дышать.       Тянется навстречу, отгоняя беспокойную мысль о том, что все неправильно, не должно так быть. Но не может остановиться — потому что.       Он так сильно соскучился…       — Я больше так не могу.       Если бы это сказал Джисон, то весь мир снова бы перевернулся на ноги. Но это говорит Чан, а не Джисон. И Джисон прикусывает губу, отводя взгляд.       — Хани, я больше не могу так, — повторяет Чан и дергает один из тонких проводов, ведущий к бритому виску. — Я не такой сильный, как ты.       — Сильный? — Джисон кривит губы в усмешке и отворачивается от Чана, который наверняка заметил оставленные чужими губами следы на коже. На его шее и руках. На плечах и груди. На каждом сантиметре его проклятого, предавшего тела. — Это ты мне говоришь о силе?       Это Чан сильный. Всегда был самым сильным среди них троих, а они с Минхо просто текли по течению. Крутились притянутыми бестолковыми кометами, создавая собственное поле.       Джисон никогда бы не смог отказаться от Минхо, как это сделал Чан. Никогда бы не смог отказаться от него, Джисона, для Минхо. Для них обоих — ради них.       И никто, кроме Чана, не смог бы наплевать на все этические нормы, поддержав безумную идею Джисона, предложившего сделать абсолютно точную копию Минхо для него. Чтобы Чану не было так одиноко. Даже Минхо посмеялся, покрутив указательными пальцами у висков обоих одновременно.       Они все смеялись, до тех пор, пока двухмоторная «Сессна» опаздывающего на съемки Минхо не рухнула, едва поднявшись в воздух, из-за отказа двигателей.       Четыре года назад им было уже не смешно — и пока Джисон выл от горя, сгрызая собственные пальцы в кровь, Чан сделал почти всю работу. Вклад Джисона был минимальным — всего лишь безумная теория, выданная взбудораженным алкоголем мозгом. И несколько нажатий на кнопки клавиатуры дрожащими, обкусанными до мяса, пальцами.       — Давай все прекратим.       Джисон всегда знал, что первым будет Чан. Не потому, что он не любил Минхо так сильно, как Джисон. А просто потому, что все-таки он сильнее их обоих. И его ответственность за всю дичь, что творил и творит Джисон, так высока, что он и представить не может.       — Давай все прекратим, — и если раньше эти слова звучали, как вопрос, то сейчас Джисон не слышит ничего, кроме просьбы.       — Это не то, что ты думаешь, — Джисон торопливо натягивает рукава халата на пальцы, скрывая отметки чужих касаний. За четыре прошедших дня фиолетовые пятна посветлели и раскрасились желтым.       — Мне нет дела до того, с кем ты спишь, — Чан устало качает головой и бережно кладет оторванный провод на стол. — Просто это действительно зашло слишком далеко, Джисон. Больше так нельзя. Ради него. Ради тебя, в конце концов.       — И тебя? — Джисон не может удержаться, хотя ему и хочется тут же ударить себя по рту.       Чан всегда отходит в сторону, поступаясь своими желаниями. И словно не понимает, как его это бесит. Как всегда бесило Минхо, и он выговаривал это Джисону в ухо горячим, обжигающим кожу, шепотом, сжимая пальцами шею и втрахивая в и без того растерзанную постель.       — И меня, — неожиданно кивает Чан.       Так больно Джисону еще не было никогда — даже четыре дня назад, когда, закрыв глаза, он цеплялся за знакомое тепло рук, поддавшись собственным желаниям. И уж тем более четыре года назад, когда стоял на обдуваемом всеми ветрами клочке земли, не в силах подойти ближе и кинуть сжатый в кулаке раскисший комок глины в черную дыру где-то впереди.       Джисон переводит взгляд с Чана на худое, почти нереально красивое тело, прикрытое белоснежной простыней, опутанное разноцветными проводами, и в беззвучном крике кривит рот. Каждую из этих ярких змей он прикреплял сам, не подпуская Чана ни на секунду. И разговаривал, будучи уверенным, что Минхо слышит каждое его слово. А иначе во всем этом не было никакого смысла, ведь так?       Джисону тоже хочется все прекратить — он осознал это не так давно. В один из тех дождливых, длинных предзимних дней, когда межвременье между вечером и ночью тянется намного больше их обоих. Когда само время словно перестает существовать, а заданные когда-то вопросы, так и не получившие ответа, задаются вновь — с теми же интонациями и тем же голосом.       Тем более что на самом деле Джисон попрощался с Минхо слишком давно — в тот момент, когда Чан едва удержал его, рванувшегося в толпу выряженных в черное — родственников, близких друзей, бывших сотрудников, просто знакомых, вездесущих журналистов, копающихся в чужих ранах жадными пальцами. Его, знающего, что хоронят искусно сделанную Чаном подделку.       Это прекрасное, словно мраморная статуя, тело на самом деле вовсе не тот Минхо, которого они с Чаном знали.       Как и снятая стараниями Джисона личностная матрица Минхо, вложенная в еще одну созданную Чаном куклу.       Минхо больше нет, и им обоим пора с этим смириться.       — Мне нельзя выходить из комнаты?       Джисон вздрагивает и почти роняет полупустую бутылку, успевая подхватить в полуметре от пола. Эта дурацкая привычка подкрадываться так бесшумно всегда его бесила.       — Я не запрещаю, — Джисон делает еще один глоток и утирает мокрый рот рукавом.       — Фу.       — Правда, что ли? — Джисон усмехается и смотрит, как он недовольно морщит нос. — Хочешь попробовать? Тебе это раньше нравилось.       Джисон протягивает бутылку и снова усмехается, когда он брезгливо морщится, отступая назад. Оригинал никогда так не реагировал на алкоголь. Оригинал вообще много чего не делал, в отличие от этого…       Это даже не улучшенная версия, просто другая.       Совершенно новая, и у Джисона от нее мурашки по всему телу.       Пальцы на его руках дергаются — разноцветные провода электродов, так долго связывающие спящий мозг с внешним миром, отлепляются с неприятным звуком. И теплая кожа, с отросшим ежиком темных волос, так неприятна на ощупь.       Джисон пьет пятый день. Пьет и плачет, захлебываясь соплями, но от этого каким-то странным образом становится легче.       О том, что чувствовал Чан, отключая общую систему жизнедеятельности, со всеми ее вводящими и выводящими трубками, он думать не хочет.       Не может.       Потому что не понимает, как можно отказаться добровольно во второй раз, даже если все давно решено.       Джисон пьет, и между неизвестно какими по счету бутылками понимает, что ему действительно легче. Настолько, что он даже звонит Чану и пьяно бормочет в трубку, вслушиваясь в нервное частое дыхание.       Чан его точно убьет, когда узнает все остальное, что Джисон так и не смог рассказать. Потому что наверняка о многом уже догадался сам.       — Долго еще? — в мягком голосе прорезываются знакомые требовательные нотки, и Джисона передергивает.       Он так и не понимает, реакция ли это на остаточные воспоминания, или всего лишь норма алгоритма со стандартной ожидаемой реакцией на раздражитель. Джисон не понимает и понимать не хочет.       В одиночку — не хочет. Потому что некоторые вещи Джисон просто не знает. Но знает Чан, то, что было до него, Джисона. И за это знание Джисон готов отдать все свои звания и дипломы — то, чем в итоге стал Минхо, было сотворено ими троими, а не двумя.       — Он скоро приедет, — Джисон снова пьет, пока тонкие пальцы не вытаскивают бутылку у него из рук.       — Тебе хватит. Ты и так уже слишком…       Когда Минхо говорит таким голосом, лучше послушаться.       Джисон хмыкает и послушно кивает, позволяя усадить себя в низкое кресло. Прищурив глаза, разглядывает такую знакомую до последнего жеста фигуру — с каждым поворотом головы, каждой усмешкой и движением поднятых бровей. И то, что осталось в лаборатории, уже не кажется настоящим.       Чан скоро приедет, и ему не придется проходить через весь этот кошмар в одиночку.