Аменхотеп Четвёртый

— Что ты видишь, Херука? — Он молится, стоя на коленях, о своей умирающей дочери. Девочка не может дышать. Она мало пьёт и хрипит по ночам. Он просит об её излечении и жаждет мира и покоя… А сейчас он думает о её тёмных-тёмных, словно ночь, запутанных волосах. И такая яркая и чёткая картина представляется ему, что и я могу видеть, какая девочка всё же красивая. Не знаю, почему он об этом думает, но всё же думает. — Вполне неплохо, Херука. Но я говорю не про его мысли. Что ты видишь? — Ага. Значит, ты спрашиваешь меня о его свете? Его я вижу. Как он называется? — Никак. — Совсем без имени? — Совсем. Даже у этого мужчины нет имени. — Как у него нет имени? У его дочери есть — Тия. — Смею разочаровать: у нас его тоже нет. — Меня зовут Тэ, а тебя Ю, Ваджрасаттва. Уверен ли ты в своих словах? — И во всех деяниях, мой ум сделай превосходным, благим, святым, прекрасным!.. Тебе говорит это о чём-то? — О мантре, посвящённой тебе, Ваджрасаттва. — И в чём же смысл этих строк? — В том, что ты один из самых мудрых Богов, способный раскрыть человеку его истинный путь. Не знаю лишь, зачем ты его раскрываешь, если он всегда одинаков… — Иногда я задаюсь тем же вопросом, Тэ. Я несу и мудрость, и свет, и честь, и верность, но являюсь всего лишь отражением чужого пути, который всегда многогранен и в то же время слишком прост, слишком уж скуден. Жизнь каждого человека есть частный вариант общей закономерности, из которой приходится выбираться непосильным путём. Разве так можно? — На секунду мне показалось, что в тебе проснулась человечность. — Хорошо, что эта секунда прошла, правда? — Возможно. — У нас нет имени, Херука, потому что имена есть только у скарабеев. Только они, истинные пленники света, способны называть в этом мире всё подряд. Так что у этого мужчины нет имени, как и у его дочери нет имени, как нет имени ни у тебя, ни у меня. — А вот здесь разница между нашими мнениями стала чуточку больше. Не тебя ли зовут Ваджрасаттвой, а меня Херукой? — Так нас звали до того, как мы стали Богами. Теперь нас не зовут никак. — И кем же мы были до того, как стали Богами? — Конечно же скарабеями. — Хорошо, предположим, это верно. Но ведь можно и сказать, к примеру, что мы являемся Богами? Это тоже своего рода имя? — Это ярлык, который люди вешают на нас, а ярлыки придумывают скарабеи, и мы уже давно не скарабеи, а Боги — результат ярлыка скарабеев. Назови нас хоть мухой, хоть человеком, хоть силачом, хоть шкафом — это будет ярлык, придуманный скарабеем, а любой его ярлык — это его же имя, и оно в точности будет не нашим, а его именем. — У людей тоже нет имён, получается? — Нет. Когда-то мы научили людей разбираться в ярлыках, поэтому теперь они без нас ими пользуются. Но, конечно же, создавать их до сих пор не умеют. — Значит, Бог всё же является частью человеческого сознания?.. — Кто тебе сказал? В нашей прошлой жизни, ещё не выбравшись из Сансары, мы создали ярлыки для людей, а теперь они ими пользуются, пока другие поколения скарабеев, ещё не успевших выползти из Сансары и вытереться, продолжают наши с тобой дела. — Не думаю, что нас было двое. — Нас не было двое и никогда двое не будет. — Красивый всё-таки мужчина. Жаль его дочку. — Знал ли ты, что человеческие создания зачастую проносят в себе столь сильное неведение, что теряются при встрече со мной? Посмотри на этого мужчину. — Тебя это волнует, Ю? — Меня удручает и злит… — Божества не могут злиться. — Да-да, по мнению людей, мы много чего не можем. Наше существование сводится только к одной цели — нести в массы свои идеи, не отвлекаясь на мелочные чувства. И что-то мне это напоминает. — Что же? — Человеческий путь, острый и тонкий, словно нож, к Нирване. Разве не замечал их мысли, когда они пытаются соединиться с тобой? Они старательно пытаются соблюдать все правила. Страдание, причина страдания, путь к избавлению от страдания, Нирвана. Не помнишь ли ты случаем, как тебе говорили: «Люби себя, Тэхён»? — Помню. — И ты по щелчку находил эту любовь? Ты сразу же добивался цели? Именно потому один из нас в своё время решил создать правила, которые могли бы объяснить, как побыстрее добраться до Нирваны. Не просто «люби себя», а «заботься о своём теле, исполняй свои желания, уделяй внимание красивым мелочам» и всё в подобном духе. — Мне кажется, ещё немного, и ты из этой Нирваны вылетишь обратно плавать в море. — Ничего страшного, вдруг мне повезёт, и я стану скарабеем, после чего сразу же отдам тебе чьё-нибудь имя, а ты уж постарайся, используй ярлык с умом и создай для него самый лучший смысл. — Скарабеи для всего подряд придумывают названия, получается? — С чего ты это взял? Я такого не говорил. Всё как раз наоборот. Скарабеи не дают имена увиденному, они видят только имена, которые всему дают. Никто не придумывал значений — в какой-то момент ярлыков стало слишком много. Вот и всё. Присмотрись к мужчине: его цвет волос, его угловатые колени — разве не видишь? — Нет, Ю. Не вижу. Что там? — Скарабеи не учили нас значению слов «цвет волос» и «угловатые колени». Они дали имена «цвету», «волосам», «угловатости» и «коленям». Так яснее? — Получается, ни у одного слова нет определённого значения. — Верно, Тэ. Твой ярлык — Херука — разнесли по своим домам люди. Ты буквально даруешь человеку исцеление от тягот собственных дум, и в то же время ты его пугаешь. Ты — лекарство «горя от ума», мой друг. И в то же время каждый раз жертвой чужого спокойствия становится твоя хрупкая душа. Для того, чтобы помочь другому, тебе приходится сливаться с этим человеком воедино и выбивать из него всю тяжесть, чтобы тело его, голос его, душа его сумели-таки пройти по острию ножа, дабы выбраться из Сансары. Не тяжело ли это? — Меня всегда поражала твоя безысходность. Сколько мы знакомы? Хотя ладно, течение времени абсолютно не важно, тьма поглощает свет, а вместе с ним — и время. В какой-то момент я заметил за тобой некую усталость, то мученическое страдание, которое отпечатком оставляют на лицах христиан. Неужели тебе доставляет удовольствие подобное развлечение, Ю? — Праведность не всегда заключается в доброте. И я считаю, что Будда в своё время всё-таки ошибся. Он создал правила лишь для себя, а теперь Священные Заповеди давят на плечи так, будто не влезаешь в костюм, и ткань вот-вот да лопнет. Кстати, о мужчине. То был не свет, а скарабей. — Разве? — Да. Большущий такой и очень красивый. Ты, кстати, так и не ответил на вопрос. — Я… Не знаю точно. Возможно, мне тяжело, но всё зависит от людей. Иногда мне кажется, что я чересчур часто с ними контактирую. В нашей крови происходит некое смешение. — Ты насыщаешься чужими ядами? — Я втайне поедаю их глаза и воспоминания взамен на горечь во рту. Им легче, а я люблю картинки. А как тебе? Многие ли просят о мудрости, знаниях и вечной силе? — Многие, Тэ. Очень-очень многие. И если когда-то я смотрел на них с любопытством, пониманием и жаром, то сейчас взгляд мой остыл. В следующий раз предлагаю тебе на ужин отведать мои глаза. — Ваджрасаттва, наши мнения о людях биполярны. — Знать бы ещё, что ярлык её не включает в себя золотую мякоть смысла… — Когда-нибудь мы придём к соглашению, друг мой. А теперь мне пора, меня ждут. — Как и меня, Херука, как и меня… Хорошего тебе ужина.

***

— О, Всеблагой, защити мои мысли и чувства, в трудностях поддержи меня. Прошу, не покидай меня никогда. Откройся и будь ко мне благосклонен, чтобы радоваться моим успехам и гордиться мной. Подари мне осуществление всех стремлений, чтобы все, что я делаю, приносило лишь благо. Освети своей добродетелью мой ум и мои мысли. Просветленный Великий, не бросай меня в трудное время, потому что я всегда помню об обязательствах, которые ты возложил на меня… О, Всеблагой… — Никогда не покидать? — Кто здесь?! — Ой-ой… — Да ладно, шучу. Не ли ты это часом, Будда?.. — Первым проникновенным был не я. Что тебе нужно? Или и тебя одолело неведение? — Хотел узнать, как поживаешь, всё ли в порядке. У Будды, наверное, много дел, а он сидит здесь со мной. — Чуткий последователь уверен лишь в знании собственного незнания, а потому смею предположить, что ты либо не последователь, либо нечуткий. Вызывать Будду, воспевая мантру Ваджрасаттвы, — верх неприличия. — А ты плохой Бог, раз смеешь критиковать. И вот мы снова оказались в одинаковом положении. — Знаешь ли ты, кто такой Ваджрасаттва? — Я знаю зеркало твоей сердечной сущности. — Всё является зеркалом. У каждого скарабея над головой есть маленькое зеркальце, которое он вечно всё никак не заметит, потому что не может поднять голову и посмотреть на небо. Ведь всё, что интересует навозного жука, есть его навозный шар. Он считает его собственным Йа. — Ты решил поговорить со мной о бирках, которые они вешают? — Они всего лишь создают ярлыки. — Ты никогда не думал, Ваджрасаттва, что «скарабей» — это тоже ярлык? А ярлык, как ты уже знаешь, не способен ничего увидеть. Кто же является наблюдателем? —… — Ты прав, Будда. Наблюдателя не существует. В его маленьком зеркальце лишь отражаются все ярлыки, и потому скарабей ничего не видит — он сам является всего лишь ярлыком, который отражает его навозный шар. — Че-чего?.. — В твоём мире это называется Сансарой. Навозный шар скарабея — это твоя Сансара. Так же, как и в отражении, в ней нет ничего, кроме пустоты да страданий. Теперь ты понял? — Отчасти, если быть точным. — Что же ты понял, Будда? — Скарабей является человеком, который постоянно вертится в круговороте собственного мировосприятия в попытках выйти из воды. Он тащит тяжёлый груз, который копит, и само накопление является для него высшей формой наслаждения, потому что вся жизнь, всё существование незаметно для него самого превращаются в транспортировку шара из ниоткуда в никуда. Причём даже не его физического, а его метафизического, всего лишь жалкого отражения. — А потом зеркальце снимают, скарабей умирает, и факт того, что он всего лишь является отражением шара, увидеть некому. Какая жалость. — Зачем ты читал мантру обо мне? Зачем призвал к помощи? Я не вижу света в тебе, мальчик. Ни капельки. Ты занимаешься земледелием и только и можешь думать о том, как рыться в земле. И руки твои все в чернозёме. По утрам ты просыпаешься с криком птиц, бродишь по твёрдой холодной земле сквозь туман, выкапываешь сорняки и вытягиваешь их корешки голыми руками. В твоих линиях судьбы сидят сажа да занозы. Под ногтями — редкие песчинки песка. Я не вижу в твоих глазах звёздного неба, сеновала, женщины, не вижу дождя. Ты копил что-то в себе, копил долго и усердно, чтобы встретиться со мной — это всё, что я знаю. — Я копил свой навозный шар, Ваджрасаттва. Копил его, чтобы вскоре встретиться с тобой. — Так ты… — Не знаю, почему тебе так и не удалось увидеть мой свет. Каждый день я снова и снова повторяю путь Солнца: с востока на запад, с востока на запад. У меня есть имя, отражение моего ярлыка — Хосок. Чон Хосок. — И что же привело тебя именно ко мне, Чон Хосок? — Я всего лишь соскучился, Ю. — Что, прости?.. — Ничего. — Нет, скажи мне! Кто ты такой? Я… хочу знать человека, который впервые заставил меня нетерпеливо слушать. — Я всего лишь скарабей, намеренно отказавшийся от места рядом с тобой в своё время. Не знаю, помнится ли тебе. А то ты часто входишь в яб-юм с разными женщинами. — Гхантапани? — Это имя было моим ярлыком, моё настоящее имя — Чон Хосок. — Где ты пропадала? Зачем ты ушла? Моя держательница колокольчика… — Я держал его, потому что колокольчик был символом женственности, потому что в его звоне смешивались все звуки так же, как в белой краске — все цвета! Я был богиней, а затем стал бодхисаттвой. — Теперь ты ещё краше. А у меня волосы успели побелеть. — Я заметил. — Теперь ты вешаешь ярлыки?.. — Да. Теперь ты мой ложный Будда. Я думал, что мир устроен куда сложнее, что Сансара — поистине воодушевляющая вещь, причиняющая много боли, но всё оказалось куда проще, Ю. — И как же всё оказалось? — Я ушёл, чтобы дать людям надежду, направить их на путь истинный, чтобы они, наконец, перестали травить твою душу своим незнанием. Но потом вдруг осознал, что Священные Заповеди, по которым ступают на путь буддисты, должны быть скорее ситуативными, нежели постоянно чёрно-белыми. Ты понимаешь меня, Юнги? — Назови меня так ещё раз. — Юнги. — Понимаю. — Ты становишься скарабеем, когда решаешь, что ты являешься всего лишь отражением своего навозного шара. Ты становишься человеком, когда осознаешь, что являешься всего лишь отражением Сансары в себе самом. Понимание наличия зеркала делает тебя Богом. — Я люблю тебя. — А ещё я понял, что единение мужского и женского начал — туфта. Меня этому слову научили люди! — По-моему, любимый, ты всё дальше и дальше отходишь от Нирваны. — Я всегда могу погрузиться в неё, как ты когда-то погружался в меня, потому что я знаю вот об этом зеркальце у меня на голове. Ничего страшного. Суть не в этом, суть в том, что любовное соитие переносит мужское сожаление и женскую мудрость. И мне никогда не нравилось, что там сожаление. Мне никогда не нравилось это сожаление, потому что я всегда знал, что всё оттого, что женщина страдает. Поэтому яб-юму больше не быть. — Хорошо. — Поцелуй ещё раз. — Так лучше? — Несомненно. — Значит, ты теперь человек? — Да, Юнги. Знаю, ты уже сказал, что любишь меня, но готов ли ты принять меня в данном обличии снова? Готов ли к яб-ябу со мной? — Всегда готов, Хосок. Возвращайся поскорее, хорошо? — Хорошо, Ю. Я тебя люблю.

***

— Люди думают, что они связаны из-за мыслей. Эта концепция является причиной их связанности в трансмиграционном существовании. Вот почему, когда противоположная мысль возникает, она изгоняет мысль, являющуюся причиной трансмиграционного существования. Таким образом, становится причиной возвышения. — Кто звал меня? — Я, мой господин. Я знал, что вы придёте, я грезил о вашем появлении. Я при смерти, мой дорогой Амитабха, а остальные Херуки уже успели прийти ко мне и попрощаться. Вы последний. — Все четверо? — Да, великий. Меня посетил Херука-Ваджра, он сказал мне, что гнев есть один из главных грехов, от которого надо отказываться посредством понимания, что зеркало есть отражение мудрости. Меня навестил Херука-Ратна, который поведал мне, что гордость непозволительна, и от неё надо отказаться, вспомнив, что изначальная мудрость — это равенство. Ко мне заглядывал Херука-Карма, и он рассказал мне о зависти и о том, что мозг наш, человеческий, способен отказываться от неё, если знает, что мудрость способна помогать совершать деяния. Одним глазком на меня взглянул Херука-Будда, и он поведал мне, что неведение не было моим грехом. А теперь вы, Херука-Падма. — Не зови меня так, ты же знаешь, что истинный путь буддизма состоит лишь только в том, что ты весь путь определяешь сам. — Я знаю, Амитабха, я всего лишь волнуюсь, а оттого медитирую. Вот ко мне и пришли вы. Я так рад… — Как тебя зовут? Скажи мне своё имя, и мы вместе прочитаем мантру. — Меня зовут Чон Чонгук, Амитабха. — А меня зовут Тэхён, Чонгук. Амитабха — имя для смертных. Я сказал тебе имя, данное мне несколько жизней назад, то имя, которое имеет ярлык и не является его отражением от Солнца. — Я унесу это ценное знание с собой, Амитабха. Это правда, что в одной из жизней вы были королём, который не сумел сдержать данное себе же обещание о том, что весь мир сможет достичь Нирваны? — Это правда, Чон. Я дал сорок восемь обетов, и имя моё стало священным. Я обещал помочь всем разумным существам в своём Западном раю. Я называл мой мир «Землёй высшего блаженства», а потому после смерти моей меня стали ассоциировать с закатом. И так же, как и закат, я прихожу последним, ровно как и сейчас. А какая у тебя история? — Я родом из Корё, занимался целую жизнь наукой и очень даже преуспел в этом учении. Позже женился, у нас с женой родилась дочь. А потом хворь пришла в город, и всё сгорело. Но ничего… Ничего… Так я и жил, Амитабха… — Тэхён. — Тэ. Так я и жил. Уехал в другой город, снова занялся любимым делом, но хворь всё же поймала меня спустя десять с лишним лет! Я ещё хорошо сохранился! — И то верно, Гук. Скажу тебе один секрет, который тебе обязательно поможет: когда ты понимаешь, что выбрался из Сансары, то сам становишься светом, к которому тебе и надо стремиться для того, чтобы забраться в Нирвану с головой. Ты осознаешь, что, выбравшись из Сансары, ты попадаешь не в Нирвану, а в самого себя? Я, конечно, не уверен, Чонгук, что выбраться из Сансары — то же, что и залезть в Нирвану, понимаешь? И это знание — мой личный секрет. Я не уверен, что у нас нет чего-то переходного между страданием и отдыхом. И отдыхом я считаю святое одиночество. — Ты не уверен, и тебе кажется, что отпущение моих грехов не поможет мне выбраться? — Всё немного сложнее, Чон. Все остальные Херуки, в том числе и я, составляем твой характер. Ты страдаешь от того, что привязан к нам, а, отвязавшись от нас, ты потеряешь собственный характер. — Характер потерять нельзя. — Его нельзя изменить, а потерять всё же можно. Самое главное — это добраться до света. Найти его где-то здесь. — Вы только что коснулись моего сердца. — Это первый раз, когда я не бью кого-то, а мягко касаюсь. — Правда? — Да, Чонгук. Надеюсь, тебе приятно. — Очень. Это лучший подарок — одна из частей самого меня тронула моё сердце. — Я, Херука, вынужден бить каждого, кто пытается слиться со мной во что-то общее. Я должен показать человеку, насколько сильно он будет страдать, если не откажется от меня. Моя цель — не проявлять милосердие и добродушие, заманивая в лапы веры, а отпугнуть огромными последствиями, которые следуют за моим приближением. Ты понимаешь это? — Я осознаю это, Тэхён. И в то же время я осознаю, насколько всё же это бессмысленно. — Почему? — Ты говорил мне пробираться к свету. Идти по тернистому пути, если я правильно понял. Моя мать в детстве рассказывала мне, что к миру надо относиться проще. Что тьма есть отсутствие света, а не тьма сама по себе, например. И я свято верил в это, Тэхён. В моём мире летучие мыши с помощью ультразвука слышат себя, а мотыльки сами себя освещают. Знаешь, что это значит? — Что же? — Что вся энергия и всё действие, что мы направляем извне, идёт в нас обратно и отражает нас. И суть жизни именно в отражении. Ты, мой Херука, как и остальные четверо, будете рядом со мной вечность, потому что отказаться от собственного «Я» невозможно. Его можно погасить, можно не забывать о том, что кроме «внутреннего» есть и «внешнее», но отказаться? Никак. И я отказываться не готов. — Значит, ты переродишься снова. А затем снова и снова, пока не устанешь. — Я не запомню свои перерождения головой, их запомнит моя душа в виде моих новых предпочтений и новых молитв, потому я не устану. Устанешь наблюдать ты, как я снова и снова совершаю ошибки. — Пока что ты единственный, кого я погладил, кого я не напугал. Готов ли ты переродиться снова? — Когда это произойдёт? — Время не имеет значения здесь, Чонгук. Только свет что-то да значит. Потому нет разницы между сегодня и завтра, вчера и позавчера. В воспоминаниях нет света, а потому нет и прошлого. — Я только что вспоминал всю свою жизнь, разве не было это прошлым? — Ты все равно будешь находиться в настоящем. Твои мысли будут заняты эхом или тенью прошлого, и это всё равно не будет прошлым, а будет всего лишь твоими мыслями о нём. — В мыслях тоже нет света? — В их отголосках нет. — В любом случае, Тэхён, я с радостью готов побыть тут рядом с тобой. И мне совсем не страшно. Знаешь, почему? Потому что ты и есть мой свет. Твоё имя то и значит — безграничный свет. А это значит, что, независимо от моих мыслей и воспоминаний, рядом с тобой я всегда буду помнить, кто я, я всегда буду знать себя и в то же время не принадлежать себя, сохранять баланс между «я» и «всё остальное» и при этом находиться в Нирване. — Будь моей Пандаравасини. — Чего? — Я хочу спасти тебя, Чонгук. И ты мне нравишься. Твоё сердце мягкое, и мне нет смысла пугать тебя. Выходи за меня. Будь моей рыбкой. — Я умираю, Амитабха. Я смертен. — Останься в моих чистых землях, перевоплотись там, а я буду рядом. Всегда буду греть тебя своим солнцем. Прошу. — Это я о многом прошу, ведь твоя любовь, по сути, мгновенно приведёт меня к Нирване. Я стану девушкой, Амитабха? — Ты останешься собой. Останешься собой. Вот так. Да. — Надеюсь, я останусь отпечатком в Книге мёртвых. При взгляде на свет я вижу, что мне будет хорошо. — Обязательно. — Я выйду за тебя. — Я знаю. Давай прочитаем вместе Бардо. — Давай.

***

— Что-то давно мы не пересекались, Херука. Что ты видишь? — Мужчина молится на коленях, его дочь родила сына. Она назвала его Аменхотеп. Я вижу его судьбу: в скором времени он станет фараоном в Древнем Египте и будет носить на голове корону, которая приснится ему, когда во снах к нему придёшь ты. Ему приснится бардо, то промежуточное состояние между жизнью и смертью, когда есть время на перерождение и время на избавление от грехов. Он увидит в этом безвременном промежутке голову, на которой будет стоять эта корона, а потом долго-долго будет поклоняться Солнцу. — Целому Солнцу? — Да, Ваджрасаттва. — Да ну. — Он будет пытаться устраивать жертвоприношения света, чтобы тот влился ему внутрь. Падающий свет на алтаре будет считаться принесённым в жертву. — Неплохо для такого времени. Где ты пропадал? — В двадцатом веке познакомился со своим будущим мужем. А ты? — В четырнадцатом нашёл пропавшую жену. — Гхантапани вернулась? — Да, и принёс с собой чудные-пречудные вести. — Как его теперь зовут? — Хосок. Его всегда звали Хосок, а Гхантапани было жалким отражением навозного шара, представляешь? Он многое поведал мне, пока был скарабеем-бодхисаттвой. Иногда, когда ему скучно, он понимает, что является отражением шара и тут же становится Богом, а потом, когда осознает ответственность, возвращается обратно. — Он любит играться, мне нравится. — А твой как? — Он часто носит белые одежды и чуть ли не плюётся огнём. Кришна поведал мне, что Чонгук является отражением моей Нирваны, а оттого сердце его томится в гневе, но я доволен. Не вижу в этом никаких пороков. — Я рад, что Хосок сумел перевернуть уклад. Помню, в нашу первую встречу после разлуки он высказал то странное предположение о яб-ябе, и я сразу же подумал о том, что мучило меня долгое время: самый первый из нас, перешедший черту и попавший в Нирвану, был, чёрт возьми, праведником и в то же время святошей, и для него похоть считалась одним из ужаснейших грехов. — Это напоминает мне давний наш с тобой разговор. О свете, скарабеях, зеркалах и прочем. Как твоя душа поживает сейчас? Как твоя карма? Не близишься ли ты снова упасть в Сансару? — Вряд ли. Я понял, что суть далеко не в названиях, потому что все они являются ярлыками. Суть лишь в том, где собирается отражение всех этих ярлыков, и мы видим его в зеркале у скарабея, но само это зеркало тоже является ярлыком, жаль только, что неприменимым. Зеркало указывает на то, в чём мы видим отражение, но мы не видим самого зеркала, оттого этот ярлык повесить некуда. В этом и есть наше настоящее «я». А ещё я понял, что в нас тоже осталось что-то человеческое. Я пытаюсь от него оттолкнуться, а ты вынужденно склеиваешься с ним, и потому тебе проще. — И в то же время больнее. — Верно. Ты справляешься с этой задачей? — Чонгук был первым, кого я не избил. Я вдруг понял, что не обязан кричать и драться, чтобы доказать, что нарушение правил — это плохо. В любом случае, буддизм не приказывает, и это путь, который каждый выбирает сам, а оттого и вариативность у путешественника в кармане тоже имеется, и он со мной ею пользуется. — Я рад. — Я тут понял, что становится собственным ярлыком не надо. Совсем наоборот, все отражения надо перестать плодить, даже ярлык с «зеркалом» убрать, потому что ты и так им являешься с самого начала. Это облегчит путь. — И тогда все мы станем светом. — И тогда все мы станем светом. — Ой, случайно вместе сказали. — Вот это да. Ладно, меня зовут. — И меня. До встречи. — До встречи, Ю.