Под алым небосклоном

— Что с лицом? Вилка в руках Эльке дёрнулась и издала мерзкий царапающий звук по тарелке. Самым мучительным и жутким событием для неё было время «семейных» ужинов, на которых она и отец сидели напротив друг друга за огромным столом. Еда казалась в такие моменты несравненно отвратительной и еле-еле лезла в горло. Но из-за стола не позволялось встать раньше, чем отец скажет «иди к себе», поэтому приходилось насильно заталкивать в себя какую-нибудь мерзкую и надуманно пресную курицу. Длинный стол, укрытый какой-то несуразной белой скатертью с узором по кайме, выглядел удручающе бесконечным. Он был словно олицетворение тех отношений, что были в семье Крамер между родственниками. Уве отложил вилку и нож и, промокнув рот салфеткой, уставился на дочь, которая походила на застывшую скульптуру. Слуга поспешно забрала опустевшие тарелки и поинтересовалась, приносить ли десерт, но мужчина строго отказал, сказав, что сегодня не нужны никакие «десерта́». Непроизвольно он всегда произносил это слово неправильно. Такие глупые ошибки часто случались в его речи, и любые исправления своих недочётов он принимал глубоко на свой счёт. Одной и той же отговоркой ему служили слова о том, что он не учёный, чтобы задумываться о таких мелочах. Уве Крамер отпил крепкого виски и покрутил полупустой стакан в руках. — Ты собираешься отвечать на поставленный вопрос? — тон Уве стал тысячекратно холоднее, чем прежде, и Эльке нужно было придумать какой-то ответ. Такие изменения в голосе ничего хорошего не предвещали: она помнила, что таким тоном он разговаривал с её матерью. Эльке встала и послушно опустила взгляд. Последние дни июня с того злосчастного часа, когда она, Леви и Ева сидели на кафедре и занимались разработкой костюмов и декораций, Эльке была словно сама не своя. То, как он тянул свою руку к лицу той женщины, то, как они смотрели друг на друга, всё то мерзкое зрелище до сих пор стояло у неё перед глазами, хотя прошло чуть больше недели. Она чувствовала удушающую обиду при виде Леви и впервые была рада, что он больше не ведёт у неё занятий в этом семестре. При виде него у неё наворачивались слёзы, которые она едва могла сдержать. С того дня даже прикоснуться к проектной работе, где на полях было множество пометок, сделанных его рукой, было невозможно. Тетрадь так и лежала нетронутой, и сверху на неё были поставлены тяжёлые книги. Ночью, долго ворочаясь, Эльке глотала слёзы, полные боли и отчаяния, а с утра пыталась замаскировать очевидные следы своего тягостного разочарования дорогой пудрой, которую она купила тайно от отца и прятала, приклеив к крышке стола. — Простите, я сейчас занимаюсь подготовкой сценария к юбилею с основания столицы, поэтому моя голова занята мыслями именно об этом. Извините, если где-то показалась грубой, — чётко и выверенно звучали слова Эльке. Отец любил, когда она говорит без запинок, ровным тоном и не мямлила. — Так что ты мне не сказала раньше? — в его голосе возникло воодушевление, и она поняла сразу, что отец знал, как можно воспользоваться этой информацией себе в пользу. — Я знал, что моя дочка хоть куда, — Уве засмеялся и похлопал себя по крепкому животу. Не смотря на свои годы, он держал себя в форме, поэтому пользовался вниманием дам. Подозвав слугу, чтобы та подлила ему виски, и позволив Эльке всё-таки сесть, Уве начал рассказывать о важном приёме, который состоится в честь возвращения главнокомандующего восточным фронтом. Мелкая, несущественная война с диким племенем на востоке страны увенчалась успехом, но перед юбилейной датой нельзя было упускать из вида даже такое никчёмное событие. Чего точно не планировалось, так это представить того самого главнокомандующего к награде, но поскольку на другом поле боя успехов точно не было, приняли решение организовать в ратуше большой приём. Было приглашено огромное количество народа, можно было сказать, все сливки общества от аристократии до мелких военных. — А кто там будет присутствовать? — Эльке показала свою мнимую заинтересованность и сделала глоток терпкого чая с листьями малины. — Да как обычно, — зевнул Уве и выпил виски залпом. — Бездельники-аристократы, уважаемые военные чиновники, естественно, — он сделал паузу, чтобы прочистить горло, — кто-то ещё с твоего университета. О, какой же электрический заряд пробежался по всему её телу при этих словах! Но Эльке не подала виду и отпила ещё немного чая, бесшумно отставив чашку на стол. — Кто-то с твоего факультета. Наверное, Леви Аккерман, куда ж без него! У него, поди, дома и места не осталось для государственных наград! — засмеялся Уве, подозвав рукой слугу и жестом показав, что со стола уже можно всё убирать. На самом деле ему импонировал профессор его дочки, он казался Крамеру сдержанным и внимательным собеседником, а ещё ему было приятно видеть, как гражданский не бахвалился государственными наградами. Конечно, тот был хмуроват немного, но такое «сурьёзное», как выражался Уве, лицо нужно было, наверное, чтобы держать в узде студентов. В целом он терпеть не мог тех, кто не слушал или не вслушивался в его слова. Особенно ему были ненавистны всякого рода гражданские, которые вели себя как выскочки. К разряду тех самых выскочек он причислял тех, кто не относился благоговейно к полиции и считал, что может говорить что-то против защитников спокойствия и мира Марлии. Полиции, в частности лично Уве Крамеру, все были обязаны. В таком укладе он воспитывал и свою дочь. — Кто-то с медицинского открыл какую-то полезную штуку для контуженных солдат, чтобы те побыстрее в себя приходили. Поэтому их тоже позвали. — Как интересно, — со сдержанном восхищением произнесла Эльке и заглянула самодовольному отцу в глаза. — Да, признаюсь, самому интересно, что там учудили эти экспериментаторы хреновы, — Уве потянулся всем телом, и по столовой пробежался звук хруста суставов. — Я, конечно, не считал их бесполезным дурачьём, но могли бы и побыстрее работать. Вот военная кафедра, конечно, работает быстро и чётко. — Да, отец, — Эльке было невыносимо скучно и хотелось поскорее уйти прежде, чем отец опять пустился бы в своём состоянии лёгкого опьянения в какие-то бессмысленные восхваления военных. Её мысли были погружены только в то, что она снова увидит Леви. Подойдёт ли он к ней? Или она к нему? Насколько далеко он будет стоять от неё? — Наденешь то белое платье, которое тебе подарила семья Штольц, — бросил отец, поднимаясь из-за стола и медленным шагом направляясь к себе в кабинет. — Иди в комнату, уже поздно. — Да, отец. Эльке поднялась к себе, выпроводив служанку, последовавшую за ней. В доме Крамер слуги всегда были ниже травы, тише воды, и их присутствие вообще не ощущалось. Она закрыла плотно дверь и принялась искать в гардеробе белое воздушное платье, которое на её шестнадцатилетие ей подарила чета Штольцев, такая же семья военных, но рангом выше. Нежное полотно шифона струилось почти до пола, открывая вид на очаровательные туфельки юной прелестницы, а лёгкая газовая ткань придавала воздушности, почти не скрывая за собой тонкие плечи Эльке. Неширокий поясок из того же шифона, завязанный бантиком, подчёркивал её осиную девичью талию. Она приложила платье к себе и посмотрела в зеркало. Точно как влитое, оно сидело бы на ней превосходно, но это совсем не радовало девушку. Она кинула платье на кровать и оглядела себя в зеркало: в параметрах она не прибавила не сантиметра, хотя ей уже стукнуло семнадцать. Теперь никуда и не хотелось идти, и платье казалось слишком ужасным для того, чтобы показаться в нём Леви. Она уселась за туалетный столик и провела пальцем по контуру своего лица, разглядывая внимательно собственные черты. Не усидев на месте и минуты, она вновь схватилась за платье и приложила его к себе. Ослепительно белое, с новыми мыслями, возникшими в голове Эльке, оно выглядело совершенно по-другому. — Я согласна, Леви, — произнесла она, и мягкая улыбка коснулась её губ, преобразуя весь внешний вид. Как заведённая, Эльке закружила в медленном танце, который она обозвала свадебным вальсом, хоть и понятия не имела, как танцевать те самые вальсы, поскольку не обучалась искусствам. Но ей было плевать на такие тонкости, она самозабвенно представляла, как её нежно ведёт Леви и смотрит только на неё. Шаг, ещё шаг, и с озорной улыбкой она упала на кровать, прижимая к себе неожиданно полюбившееся платье. В её голове созрел отличный план, как сделать его ещё лучше. Она снова повесила его в гардероб, размяв все складочки, и аккуратно приоткрыла дверь в коридор в поисках служанки. Когда она увидела ту, кому можно было мало-мальски доверять, она поманила пальцем девушку лет двадцати с копной каштановых волос и с большими и внимательными карими глазами и затащила её за локоть в комнату, крепко закрыв дверь за собой и прижав её спиной на всякий случай. — Слушай внимательно, — зашептала Эльке, и служанка понимающе и сдержанно закивала. — Я дам тебе деньги, твоя задача сразу же, рано утром, пойти в любой бутик, рынок, куда хочешь, но найти мне корсет, который пойдёт к моим платьям, и помаду, — Эльке задумчиво взглянула на себя в зеркало за спиной у девушки, — найди мне помаду… наверное, розовую или малиновую. А лучше сразу две, потом выберу. Делаешь всё это тайно, так чтобы ни одна душа не прознала, поняла? — Эльке сузила глаза, и служанка кивнула. — Хорошо. Понятливая, значит. Как только всё закупаешь, идёшь немедленно ко мне, я оставлю комнату открытой. Спрячь всё под моей подушкой, — она поспешно достала из маленького ящика крохотный кожаный кошелёк, в котором лежала небольшая сумма карманных денег, получаемых от отца раз в месяц. Она вручила его девушке, и та спрятала его в широких карманах рабочего платья. Эльке выпроводила служанку. Внутри расцветало самым ярким цветом что-то очень загадочное, и казалось, что это было самое настоящее предвкушение событий, которые никогда не произойдут. Но она не хотела ни о чём другом думать, и сегодня её сон был необычайно спокойным. На утро, после завтрака, она нашла под подушкой, как и было обещано, тонкий корсет с вставками из китового уса и два тюбика какой-то модной помады мягкого розового и томного малинового оттенков. Девичье ликование так и вырывалось из груди, ей хотелось опробовать всё и сразу, но отец не должен был прознать об этих «бесполезных женских штучках», которые и саму Эльке не сильно интересовали, но она хотела показаться Леви с новой стороны. Весь день Эльке только и пребывала в состоянии эйфории и предвосхищала будущий вечер, на котором она встретилась бы с Леви. И никаких эльдиек на таких аристократических собраниях. С самого утра она приказала старой служанке, которая помогала ей собираться на светские рауты, купить где-нибудь на углу белых цветов, и та принесла несколько самых свежих, срезанных утром орхидей. Цветы аккуратно вплели в высокую, собранную наверх причёску. А купленный вчера корсет помогла затянуть та же служанка, что купила его. Юной особе было тяжело дышать, но тонкая талия, как в модном журнале, что она видела у своей одногруппницы, восхищала и позволяла забыть обо всех неудобствах. Эльке поправила легкую и приятно щекотавшую кожу ткань платья и посмотрела на себя в зеркало. В университетской форме она выглядела на свой возраст, но дорогие длинные платья по последней моде прибавляли ей к лицу несколько лет, и в ней раскрывалась та самая жгучая восточная нотка, подаренная генами матери. — Выйдите все, мне больше не нужна ваша помощь. Спасибо, — не отрываясь от собственного отражения, проговорила Эльке и махнула рукой на выход. Две служанки вышли и закрыли за собой дверь. Она не могла налюбоваться собой, настолько сильно ей нравилось то, что она видела в зеркале. Наконец-то отвлёкшись от самолюбования, Эльке оглянулась на дверь, словно её кто-то должен был вот-вот схватить как самую опасную преступницу. После того, как она проверила, плотно ли закрыта та, она бросилась к туалетному столику и нащупала под крышкой маленький кулёк, в котором были спрятаны пудра и две помады. Эльке выудила первую, розовую, но ей совершенно не понравился цвет, и она немедленно стёрла её. Когда малиновая помада легла на её губы еле-еле заметно, придавая сладкий живой оттенок её коже, Эльке восхищённо выдохнула и снова, поспешно встав со стула, оглядела себя в полный рост. — Долго ещё ждать? — был слышан где-то на лестнице возмущённый голос отца. Он не стал дальше подниматься, но Эльке в спешке запрятала косметику под подушку и вышла из комнаты. — Иду, отец! — приподняв платье, она начала спускаться с лестницы. — Что-то с тобой не так, — пробормотал он, окинув дочь взглядом. — Да? Возможно, потому что я собрала волосы наверх, — пролепетала Эльке слишком воодушевлённо, и Уве Крамер в подозрении прищурил глаза. — Садись в машину, опаздывать не позволяется, — отец натянул перчатки, которые он терпеть не мог, и поправил ряд медалей на груди. — Помни, там будет губернатор и ещё много видных личностей, которых доселе никогда не было на обычных приёмах. Там все сливки общества, между прочим, — он поправил сюртук, глядя в зеркало, и прилизал поседевшие волосы. — Да, я поняла, — Эльке стояла по стойке смирно. — Смотри и наблюдай за тем, кто может помочь твоей будущей карьере, — наставлял её отец, пока они шли до автомобиля с личным водителем, который уже ждал их у ступеней дома. — Не гнушайся использовать любые методы. Ваша женская красота, знаешь ли, может многое, и даже горы свернуть, — он пропустил Эльке вперед, и она села в машину, сразу же повернув голову к окну. У главного здания администрации собралось по меньшей мере тридцать автомобилей и карет, и гости в шикарных нарядах, обвешенные дорогими мехами и украшениями, всё прибывали и прибывали. Улица была перекрыта, и полицейские выстраивались вдоль зданий, словно кто-то поставил забор из людей. Эльке, стараясь особо не мотать головой, искала всё же в толпе малознакомых лиц только его одного — профессора Леви Аккермана, которого она не видела точно дня четыре. И вот на достаточно далёком расстоянии от здания припарковалась старенькая машина тёмно-зелёного цвета, и Эльке увидела его за рулём. Сосредоточенный взгляд и жилистые мускулистые руки на руле выбили почву из-под её ног. С ним из машины вышла ещё одна женщина в очках, которая, кажется, была с факультета естественных наук. — Что с тобой? — возмутился отец, одёрнув её, но Эльке пробормотала что-то невнятное. Зал ослеплял белизной мрамора, огромные хрустальные люстры под потолком переливались и бросали свои блики на гостей. Приятная живая музыка расплывалась по огромному помещению с высокими потолками, и сквозь окна на крыше можно было увидеть звёздное небо, если сильно постараться. Официанты метались по залу с шампанским и закусками на подносах в руках. Эльке прошла весь круг приветствия почётных лиц вместе с отцом, который длился на меньше получаса. И с каждым мужчина не разговаривал, а щебетал, в особенности о том, что предстоящая демонстрация на день основания столицы была организована его дочуркой. Но ей самой явно не хватало такого же тщеславия, какое было у её отца. И когда со всеми, кто мог показаться полезным, отец здороваться перестал и ослабил хватку на локте Эльке, она постепенно стала отдаляться от него. — Крамер? Привет, — за спиной послышался знакомый голос, и Эльке повернулась. Перед ней стоял дикий франт Фредерико Пачелли, приодетый в самый модный костюм; он являлся сыном ранее достопочтенной и уважаемой четы крупных аристократов Пачелли, старых соседей семьи Крамер. Род Пачелли когда-то держал ткацкое производство всего континента, и их сынок давно, ещё в детстве, играл с Эльке во дворе их дома. А сегодня он с нетерпением ждал, когда все фабрики перейдут ему в наследство. — Выглядишь отлично, — он оглядел Эльке с ног до головы, и та кивнула в знак благодарности. — Ждёшь кого-то? — он оглянулся вокруг. — Да, не могли бы мы поговорить как-нибудь позже? — она постаралась сохранить спокойствие, но желание, чтобы Фредерико поскорее ушёл, почти переполнило чашу терпения. — Ох, раньше ты была очень рада нашей встрече, — сказал он с фальшивой обидой в голосе и отпил немного шампанского из бокала, но Эльке его уже не слушала и шагнула туда, где только что видела макушку Леви. — Эй? — Да-да, потом, — она скрылась за спинами незнакомцев, оставляя старого друга детства позади. — Здравствуйте, профессор Аккерман, — Эльке возникла перед Леви как из ниоткуда, — здравствуйте, — она обратилась к Ханджи без имени, потому что точно не помнила её фамилию. — О, что за очаровательное создание? — Ханджи хлопнула в ладоши. Женщина пришла на светский раут в обычном сером костюме в мелкую клетку, и Эльке подумала, что ей следовало с кем-нибудь посоветоваться в выборе наряда, но, не озвучив свои мысли, она лишь мягко и с наигранной смущённостью улыбнулась. — Эльке Крамер, моя студентка, — скучающе бросил Леви. В появлении Эльке перед ним не было ничего удивительного, он знал, что она была дочкой капитана столичной полиции, поэтому больше него заслужила появиться здесь. — Приятно познакомиться, Эльке, я Ханджи Зоэ, коллега твоего профессора, — Ханджи по-хозяйски хлопнула по плечу Леви и тот пробурчал какое-то пугающее обещание сломать ей руку, если она ещё раз сделает так. — И мне приятно! Я слышала, что ваш факультет изобрёл лекарство, которое поможет нашим солдатам быстрее вернуться в строй после контузии. Звучит невероятно, — Эльке с восхищением посмотрела в глаза Ханджи, и та неловко рассмеялась. — Как быстро разлетаются новости! Это всего лишь разработки, но мы надеемся получить больше финансирования, чтобы лекарство, а именно принцип лечения, мог уйти в массовое производство, — защебетала воодушевлённо Ханджи. — А что же вы, господин Аккерман, вас сегодня не представят к награде? — с волнением Эльке обратилась к Леви, который взял с подноса бокал шампанского, но, сделав всего глоток, вернул его на стол. — Сегодня не мой звёздный час, — безразлично выдал он так, что Эльке больше нечего было предложить для разговора. — Приятного вечера, буду рада ещё поговорить, — неловко сказала она и поспешила удалиться, чувствуя, как горят щёки. Он даже не смотрел на неё! Неужели ему интереснее было смотреть на эту никчёмную толпу аристократов на сцене, чем на неё? Для кого эти орхидеи, для кого это платье, эти неудобные туфли, этот корсет, сдавивший её до синяков, это высокая причёска, после которой голова будет ещё неделю болеть? Эльке шла, куда глаза глядят. Миновав почётный караул у входа и оставшись одна в пустом коридоре, она схватилась за стену и приложила тыльную сторону ладони к губам, чтобы не разреветься от невыносимой обиды. На коже остался почти незаметный след малиновой помады. С каждым днём всё сложнее было любить того, кто ни во что её не ставил. Но она убеждала себя, что это всего лишь испытания, которые она должна выдержать, и чем трагичнее любовь, тем сильнее она будет в будущем. Но постепенно сила убеждения ослабевала. — Милая девчушка, — Ханджи стащила с огромного стола, уставленного разными закусками, маленький бутербродик с солёной рыбой и положила его целиком в рот. — И такие цветочки красивые в волосах, — она тыкнула пальцем на свою макушку. — Орхидея. — Банальная вежливость, — раздражённо цыкнул Леви и посмотрел на Ханджи так, что второй бутерброд ей в горло не полез. — Так посмотреть, тебя будто вообще люди вокруг не интересуют, — она потёрла руки друг о друга, чтобы убрать с них крошки. — Хотя, как тебе Ева? — Эльдийка, — бросил он, сложив руки на груди, и посмотрел вперёд, словно его до невозможности интересовало происходившее на сцене и он боялся пропустить что-то очень важное. — Что меня может заинтересовать в эльдийцах кроме того, что они могут неожиданно превратиться в титанов? — Ты дураком прикидываешься? — теперь уже Ханджи была раздражена. Он же прекрасно понял её, но предпочёл сделать вид, что Ева находится в разряде вообще не существующих для него людей. С какой-то стороны её это позабавило. Она заметила, что на пляже его взгляд задерживался на Еве дольше, чем на море, но для сохранности собственного здоровья решила всё же промолчать. — Я и «дурак» — вещи несовместимые, — парировал он, не отвлекаясь от сцены, на которой выступала какая-то оперная певица в летах. — Да ла-а-дно, — Ханджи приобняла его за шею одной рукой, повиснув на нём, но Леви скинул её руку с себя. — Развлекайся в компании еды, а я пойду поищу лучше что-нибудь покрепче. Вечер предстоял долгий, и Леви уже хотел уйти, но сегодня собралось слишком много высокопоставленных лиц, тем более его попросили подготовить поздравительную речь в честь главнокомандующего восточным фронтом. Леви скитался по залу от одного стола к другому уже около получаса, изредка поглядывая, где там Ханджи. Но у неё всё было хорошо, она уже нашла себе новую компанию, которой что-то с большим энтузиазмом рассказывала. Он же всячески пытался избежать лишних встреч, поэтому не задерживался подолгу на одном месте. В шумном зале, полном разномастных аристократов и чиновников, где от блеска украшений болели глаза, не хватало воздуха, и Леви, поразмыслив, решил немного прогуляться за пределами этого надоевшего помещения. Пустой коридор был глотком свежего воздуха. Приглушённый свет по бокам уводил куда-то дальше, но Леви решил не уходить слишком далеко и присел на подоконник большого окна, украшенного витражами с историческими сюжетами. — Битва при Терани, — пробормотал Леви, — доподлинно неизвестно, произошла ли такая битва на самом деле или нет, — он усмехнулся тому, что болтал сам с собой, и посмотрел на свои руки, которые загорели в тот самый день, когда они втроем ездили на море. — Ну же, дай я поцелую тебя, — послышалось где-то за поворотом, и Леви услышал нетрезвый тихий голос Эльке, который просил что-то прекратить. — Твой отец обещал мне тебя в жёны, не противься, я же помню, как ты в детстве бегала за мной и… — Но юноша не успел договорить, что хотел, поскольку оказался в горизонтальном положении под ногами у Леви, который схватил за предплечье Эльке и повёл её прочь из коридора. — Ты хоть знаешь, кто я?! — выкрикнул он, держась за локоть, которым ударился при падении. — Ублюдок, которого придётся собирать по частям, если он ещё хоть слово скажет? — прошипел Леви, и его глаза недобро блеснули в свете тусклых люстр. — Мне откровенно плевать, что ты сынок торгашей, но не забывай, что её отец — капитан столичной полиции. У него сейчас связей побольше, чем у твоего папаши, еле-еле справляющегося с конкуренцией на рынке. Леви тянул Эльке за собой, а она цеплялась за него, как за спасательный круг. Впервые в жизни она решила попробовать алкоголь, потому что думала, что он поможет забыть тот сковывавший всё тело холод, который она каждый раз ощущала в любом слове Леви, обращённом к ней. То была непростая отстранённость, то была неприступная стена, возраставшая между ними каждый день. А потом пришёл тот самый старый знакомый, и его речи были такими сладкими. Эльке подумала, что если представить, что перед ней Леви, то, возможно, всё будет не так плохо. Но тот всё никак не мог замолчать, и его голос совершенно не походил на голос Леви, поэтому ей стало мерзко от себя. Она не хотела больше ощущать на себе его руки, но третий бокал шампанского оказался почти что фатальным, и тело совершенно не слушалось. И только голова избавилась от мыслей о Леви, как он теперь держал её крепко за предплечье, и она впервые почувствовала на себе новый спектр его эмоций: он был зол, расстроен или разочарован. Она сама до конца не понимала, что творилось в его голове, но эти новые эмоции радовали её пьяную душу. — Иди к отцу и попытайся привести себя в порядок, — он остановился перед дверьми в зал. Жгучая смущённость отразилась на лице Эльке румянцем, и она невнятно кивнула ему. Леви зашёл в зал первым, и она потеряла его из виду. Отец, подвыпивши, уже болтал с какой-то юной красавицей чуть старше самой Эльке, поэтому она осталась стоять там, где её бросил Леви. Неуютно и холодно становилось в душе, будто кто-то в морозный и ветреный день отнял тёплый плед. Эльке неожиданно для себя услышала вдалеке любимый голос и ошеломлённо уставилась на сцену. — Сегодня, перед такой грандиозной датой, как никогда нам нужно во всеуслышание объявлять об успехах наших защитников, об успехах тех, кто охраняет наш покой и покой наших соотечественников, — Леви, стоя на сцене и держа бокал шампанского в руке, продолжил речь. — Насколько бы сложна ни была обстановка, наша армия с завидным успехом показывает всем, что сильнее Марлии нет ничего и никого. Мы все должны поучиться у наших военных силе, мужеству и верности Отечеству. Они наши благодетели, и мы никогда не устанем восхвалять их ошеломляющие успехи на поле боя. Так пусть же наш марлийский дух будет так же силён и непоколебим, как их дух! За Марлию и во имя Марлии! — бокалы взмыли вверх, и искажённые гримасой дикого воодушевления собравшиеся прокричали последние слова Леви. Он сделал глоток шампанского, смотря на ревущую толпу перед ним, и то, что оказалось в горле, захотелось выплюнуть обратно. Всё казалось отвратительным не только на вкус.