Под алым небосклоном

Каждое движение её дрожавших ресниц было медленным, тягучим, несвойственным живому человеку. Она смотрела на Леви, как на призрака или демона во плоти, но не как на спасителя. Чудовищный пожар, наслаждавшийся какофонией из плача и недовольных возгласов, разрастался за её спиной, плясал в измятых, еле-еле заметно влажных кудрях, грозился поглотить и её. И Леви не мог ничего другого предпринять, кроме как сильнее ухватиться за её запястье. — Вы ранены? — спросил он грубым, охрипшим голосом, и пересохшее горло загорелось не хуже огня позади неё. — Как вы оказались здесь? — Ева медленно попыталась высвободить свою руку, и Леви послушно отпустил её, чувствуя, как ладонь ещё помнила властное прикосновение. — Неважно. Отсюда нужно уходить. — Куда? — она засмеялась неестественно и страшно, но пугающая маска безумия рассыпалась под натиском эмоций, и Ева не удержалась на ногах. Леви подхватил её, притянув к себе, и она крепко ухватилась за него. То были объятья, лишённые всякой нежности, объятья, почти что жестокие, властные. Ничего другого она не могла себе позволить и бесцеремонно положила голову на плечо Леви, вцепившись в рукава его рубашки. Спасение было так близко, и так жадно она принимала его из последних сил. — Пойдёмте, — прошептал Леви неуловимо и положил тёплые руки на плечи Евы, но она отстранилась слишком быстро и посмотрела вопиюще пустым взглядом на него. И он осознал в мгновение, что Ева была на грани почти что сумасшествия, и лучше бы она рыдала без остановки. Кому как не ему была знакома эта тьма в глазах страждущего? — Мне нужно кое-что сделать, — голос её был взволнованным, но чересчур тихим, таким, что превратился в бормотание, — мне нужно кое-что сказать. — Что именно? — слишком резко прозвучал Леви и осёкся, но переживать за кого-то так сильно его не учили, поэтому он сам себя еле-еле держал в руках. И поведение Евы для него было непредсказуемым, словно по минному полю ходить. — Я всего лишь отыщу соседку, подождите тут, пожалуйста, — совсем по-детски она несколько раз тыкнула сразу двумя указательными пальцами под ноги Леви и резко развернулась, растворяясь в толпе и оставив его в таком одиночестве, будто её никогда и не существовало. Подслеповатая старушка, сидевшая прямо на земле возле клумбы, выглядела удручающе, как и подобало человеку, потерявшему всё: перепачканные сажей морщинистое лицо и ночная сорочка, босые мраморные ноги с выступавшими венами, костлявые пальцы, хватавшие траву. Ева неспециально толкнула кого-то плечом, пробираясь к своей «знакомой», и вслед ей возмущённо прилетели неприятные, грубые слова, но она шла без остановки вперёд. Кое-как опустившись на колени перед пожилой женщиной, по чьим щекам беспрерывным ручьём стекали поблескивающие слёзы размером с жемчужины, Ева аккуратно обхватила дрожавшими ладонями чужую руку и несильно сжала её. Старушка испуганно прищурилась, но поток слёз хлынул вновь из её красных бесцветных глаз, и Ева заговорила медленно и вкрадчиво. — Госпожа Кауэр, это я, — выдохнула она, и женщина внимательно прислушалась. — Это я. Ева. — Ева, девочка моя, — воскликнула старушка и захныкала, как если бы вернулась в детство, — ты жива, — голос женщины был точно скрежет ножа по блюдцу. — Госпожа, пожалуйста, тише, — Ева приблизилась к лицу женщины, боясь, что та её не услышит, — со мной всё в порядке. С вами всё хорошо, я рада. У меня к вам небольшая просьба, — женщина остервенело закивала, будто готова была броситься под поезд, если бы Ева попросила, — не говорите полиции, что я жила на чердаке. — Но почему? — с непониманием старушка уставилась на неё. Если никто о ней не вспомнит, то проблем будет меньше, а если всё же проболтается, то чему быть, того не миновать. Нужно было обезопасить себя любым способом. — Я, к сожалению, не могу сказать вам об этом. — Ева, ты в безопасности? — с заботливым волнением в голосе отозвалась старушка. Она не могла не посмотреть туда, где её ожидал Леви. — Да, в полной. Я ещё навещу вас. Берегите себя, — Ева поцеловала тыльную сторону руки, которую она держала в ладонях, и поднялась, так же исчезнув в толпе, как и появилась. — Да уж, вспыхнуло, как спичка, — заговорила девушка, когда Ева проходила мимо неё, прижалась ближе к своему возлюбленному, и он погладил её по голове. — Мне кажется, пожар начался не с чердака, смотри, — она указала куда-то пальцем. — Согласен, — задумчиво отозвался молодой человек. — С предпоследнего этажа, наверное. Ева остановилась перед Леви и не двигалась более. Он понял, она хотела послушать, что говорили люди. Но вид её был более болезненным, чем мог быть у настоящего больного. Неясно было, дрожали ли её губы, или кривая полуулыбка действительно вырисовывалась на её лице. Потускневшие глаза из-под опущенных ресниц смотрели куда-то в сторону, и её руки безвольно упали вдоль тела. Позади слышалось, как люди из соседних домов пытались потушить булочную, пока пожарная машина петляла по узким улочкам. Но большинство предпочло не геройствовать, и их можно было понять. — Проклятые эльдийцы, — запричитал мужчина с серьёзным, непроницаемым лицом. — Чего сразу эльдийцы? — спросила недоверчиво женщина, стоявшая в домашней одежде и явно прибежавшая из соседнего дома. — Да я тут слышал от своего знакомого, он из полиции. Так вот, кхем-кхем, поговаривают, что появилась преступная группировка эльдийцев и другой дряни из сбежавших пленных. Они планируют устраивать разного рода диверсии, — зашептал мужчина, приблизившись к собеседнице, но его вполне удовлетворяло, что его громкий шёпот слышали почти все. — Бросьте вы, — с неловкостью в голосе отмахнулась она и сделала шаг назад. — Я вас уверяю, что не вру. Троих поймали и пытали, они уже многое рассказали, — настаивал на своём мужчина. — Ева, пойдёмте, — Леви хотел протянуть ей руку, но удержал себя. А Ева не могла сдвинуться с места. — От этих ублюдков можно что угодно ожидать, — невозмутимо вмешался в разговор другой мужчина, и в её стиснутых кулаках впервые за всё время появились проблески хоть каких-то эмоций. Тошнота накатывала волнами к самому горлу, у неё кружилась голова, и она всё ещё не могла позволить себе даже пикнуть, чтобы не привлекать лишнее внимание. Её труды, её нажитое имущество, которое она ни у кого не отняла, не своровала, растворялось в огне. А ей страшно было повернуться и ещё раз посмотреть туда, где исчезало всё, что у неё было, потому что она обязательно расплачется, обязательно впадёт в невыносимую бесконечную истерику, если увидит горящий дом. Ева — самая настоящая эльдийка, злобная, отвратительная и мерзкая эльдийка, но разве она устроила пожар? Так почему же у марлийцев так легко найти виновного? Она наконец-то подняла взгляд, полный немого осуждения, на Леви. Разве он не был причастен к этой лжи, что марлийцы не стеснялись выдумывать? — Идём? — ему не хотелось спрашивать её, но голос сам исказился до неузнаваемости. И Ева последовала за ним. Не только потому, что ей больше некуда было идти сейчас, но и потому, что она искренне хотела верить, Леви не соврёт про неё, он не впутает её в ту ложь, в какую он впутывал остальных эльдийцев. Ева просто хотела верить, хотела найти ему оправдание, потому что сердце ныло, оно горело так же, как горел старый шестнадцатый дом в Девятом переулке. Леви шёл медленно, но Ева не спешила его догонять. Она плелась сзади тихо и почти беззвучно, он с сомнением посматривал через плечо, не надумала ли она вернуться. Но она шла, и в тёмном переулке её фигура казалась почти неразличимой. От былой Евы, статной, жившей в одно мгновенье, неуловимой и манящей, не осталось ничего, но, в сущности, то была самая настоящая Ева, долго жившая чужими эмоциями. И с тяжёлым сердцем Леви должен был признать, что он чувствовал эту неподдельность в каждом её движении. Послушно она села в автомобиль. — Мне нечем вам отплатить, — заговорила она бесцветным голосом, смотря себе под ноги. — Я не просил с вас денег, — он прибавил скорости. Запах гари разъедал пазухи носа, хотелось уже наконец-то умыться, чтобы смыть его с себя. — Так… как вы оказались тут? Леви сжал руль. Как он оказался на месте пожара? Он и сам не мог объяснить. Такую хитрую штуку своими силами ему бы ни за что не удалось провернуть. И он без всяких проблем поверил бы, что их встречу устроил кто-то третий с даром предвидения. Не имев никакого настроения для веселья и уехав от своей университетской знакомой, которая праздновала день рождения и зачем-то позвала его, хотя они не настолько были близки, Леви хотел сократить путь до дома, но его планам помешала авария, приключившаяся с гужевой повозкой. Проезд был закрыт, и пришлось петлять по незнакомым улицам, а трата топлива загнала его ещё дальше от дома. В какой-то момент незамысловатой поездки он стал узнавать пролетавшие мимо дома и совершенно неожиданно для себя понял, что оказался в районе, где проживала Ева. И тогда-то он увидел, как сквозь небо и крыши домов пробивался непроницаемый столб дыма, и что-то тревожное, тянущее наводнило его душу. В любой другой ситуации он проехал бы мимо, но пульсирующая мысль, что дым слишком близко к дому Евы, не давала покоя. — Который час? — вдруг спросила она, так и не получив должного ответа на прошлый вопрос. Руки её, тонкие и блёклые, покоились на острых коленях, кое-как прикрытых тканью домашнего платья, перепачканного сажей и землёй. Вся её поза была чересчур смиренной и безжизненной, словно она была приговорённая к смерти. И Леви на секунду показалось, будто бы он и вправду везёт её на какую-то казнь. — Четверть десятого, — ответил он, бросив мимолётный взгляд на наручные часы и снова уставившись на дорогу. — Вот дура, у меня же тоже есть часы, — без тени иронии заметила она и подняла руку. Ева посмотрела на циферблат, но выражение её лица было странным, она будто бы и вовсе не понимала, для чего все эти стрелки, ползущие вперёд. — Значит, я простояла там целых десять минут. Время не ощущалось, оно сжалось до одной секунды для неё. Бестолковые десять минут, как она обозначила их у себя в голове, казались лишь мгновением. И всё, что было до этого момента, стёрлось из памяти. Леви ехал медленнее, чтобы «усыпить» Еву. Но она не спала, и по ней даже было видно, что мыслить она тоже не могла. С таким пустым, серым и безучастным лицом она походила на цветок, раскрывающийся лишь ночью, при свете дня. Так же была опущена её голова, как падает закрывшийся бутон. Видеть её в таком состоянии было всё равно что вскрыть старые раны и посыпать на них солью. И Леви не знал, что ему было больше не по душе: Ева в таком состоянии или то, что она поневоле заставляла его переживать теперь. — Ваш пиджак сгорел, — сказала она, будто это было столь важно сейчас, и тихо выдохнула. — И мои книги. Леви прибавил скорости. — И мои картины. Автомобиль завернул за угол. — А ещё я испекла пирог, но он тоже сгорел. Леви нажал на тормоз. До нужного места оставалось проехать ещё несколько домов. Ева не обратила никакого внимания на то, что они остановились. Беспрестанно с её уст слетал один лишь вопрос: зачем она вышла из дома? В темноте её серых глаз он отчётливо видел ту грань, что она готова была перейти. Подвернись ей мост, она бы бездумно воспользовалась открывшейся возможностью. Вся её поза и застывшее каменное лицо могли напугать любого. Леви не знал, в первый ли раз она была готова покончить со всем или нет. Но что-то подсказывало ему, что Еву такие мысли уже посещали. И будь на её месте кто другой, он бы знал, что нужно сделать с этой пучиной отчаяния, затягивавшей в самое болото. Он готов был поклясться, что видел те страшные чёрные нити, которые медленно подползали к её шее. В иной ситуации он бы взял всё под свой контроль, выбил бы дурь хорошим ударом под дых, а потом бы провёл долгую, но полезную воспитательную беседу. Однако Ева была не любым другим. Леви не знал, что нужно было сделать с ней, чтобы она не рассыпалась прямо в его руках. Автомобиль двинулся дальше. — Подождите здесь минуту, — тихо попросил он и вышел из машины, отойдя от неё на пару шагов. Ева не шелохнулась. Тишина на улице была слабой и то и дело прерывалась проходящими мимо людьми. Запах гари преследовал их, и клумбы, трещавшие по швам от обилия слащаво-ароматных цветов, никак не могли искоренить тяжёлый смрад пожара. Вдалеке уже не было видно чёрного дыма. Леви оглядел свой невысокий, но богато отделанный дом. В их районе не было проблем с благоустройством, именно здесь чувствовалась столица. И завтра все его соседи прочтут одну несчастную строчку про пожарище в районе Девятого переулка. Кому-то нужно будет напрячь мозги, чтобы вспомнить, в какой это части города, а кто-то, наплевав на чужое горе, перелистнет страницу. На третьем и пятом этаже виднелся ещё свет в окнах, и Леви тяжело вздохнул. Лишние свидетели были ни к чему. Незнакомцы, проходившие мимо особо его не волновали. Взглянув ещё раз на часы, он прикинул, что соседка, у которой был пёс, уже выгуляла его, значит, никто не должен был попасться на лестничной клетке. Ева послушно шла за ним, и шаги её были до того беззвучными, что Леви невольно перестал думать о соседях. Казалось, что он поднимался совсем один, и ему снова то и дело приходилось поворачиваться, чтобы убедиться — она всё ещё идёт за ним. Когда Леви наконец-то добрался до своего этажа и открыл перед Евой дверь, она остановилась прямо перед порогом, словно что-то неизвестное не давало ей сдвинуться с места. — Не стойте здесь, — он открыл дверь пошире, и Ева впервые за всю их «поездку» посмотрела ему прямо в глаза. Он было и хотел разглядеть хоть что-то в её взгляде, но там ничего не было. Ева сделала шаг вперёд, но дальше не прошла, оставшись стоять на пороге закрывшейся за её спиной двери. Леви стянул с себя галстук и взъерошил обозлённо волосы. Она не озиралась по сторонам и была вовсе не движима, как если кто-то забыл бы своё садовое украшение посреди его квартиры. Ничто, казалось, её не интересовало, и она не отрывала свой взгляд от лакированных половиц под её ногами. — Если тебе страшно, то ты просто должна сказать об этом, — негромко заговорил Леви. То был не приказ и не совет, то было больше похоже на просьбу. — Мне не страшно. Меня не было внутри, значит, всё в порядке, — рассудила Ева, и с первого взгляда могло показаться, что к ней будто бы вернулись жизненные силы. Но первые суждения о природе человеческого сердца всегда обманчивы. Ни румянца, ни блеска в глазах, ни живости рук. — Налево ванная комната, я включу воду, и можешь идти, — Леви старался остаться хладнокровным и, проходя вглубь квартиры, думал лишь о том, как бы побыстрее с себя смыть остатки пожара, к которому он имел лишь косвенное отношение. Пройдя мимо безмолвной Евы, которая так и не сдвинулась с места, в ванную комнату, он резко повернул краны, и вода оглушающе грохнулась прямиком на чугунную поверхность. Беспорядочный шумный стук воды гасил посторонние звуки и даже собственные мысли Леви. Он несколько раз проверил рукой, не была ли вода совсем горячей, не имея ни малейшего представления о предпочтениях Евы. Так странно было позволить кому-то не просто войти в его квартиру, но зайти даже в ванную комнату, которую он при горничной, приходившей через день, умудрялся вычищать самостоятельно. Не удержавшись, он умыл лицо одним движением руки. — У меня не осталось вещей, — безынициативно подметила Ева, и Леви выключил кран, не расслышав, что она сказала. — Я набрал немного воды. Если тебе понадобится ещё, то воспользуйся краном, — Леви вышел, вытирая руки о полотенце. Мокрые капли с его волос падали на пол, и Ева машинально сделала шаг назад. Он открыл дверь пошире и пропустил Еву вперёд. — Оставь вещи в той корзине. Я принесу другие. Так странно, но в то же время легко было обращаться к ней на «ты». Ему казалось, что уже абсолютно точно никак нельзя сторониться друг друга, выстраивать дистанцию с помощью холодного «вы». Пройдя в спальню к гардеробу, он услышал, как щёлкнула дверь в ванную комнату, и тихо вздохнул. Может быть, тёплая чистая вода смогла бы снять с Евы оцепенение. Среди жилеток, пиджаков, строго выглаженных брюк и накрахмаленных рубашек Леви нашёл ночную сорочку и плотные домашние штаны, которые могли сейчас заменить Еве все её былые пожитки. Он никогда не думал, что ему придётся когда-нибудь делиться своими вещами с другим человеком, но для Евы он готов был с лёгкостью сделать исключение. Положив сложенные аккуратной стопкой вещи на тумбу возле двери ванной комнаты, Леви прислушался к звукам за стеной. Тишина нарушалась лишь неторопливыми плесками воды. И как бы ему сильно ни хотелось поскорее обмыться, он чувствовал облегчение. — Я оставил вещи на тумбе. Около получаса Ева провела в ванной комнате. За это время Леви успел побеспокоить горничную, которая должна была завтра прийти, и попросить её принести любое женское платье, а также заварил чай, подаренный не так давно Евой, и приготовил что-то совсем простое, но горячее на ужин. Самому есть не хотелось, но ей обязательно нужно было хоть немного подкрепиться. То и дело он крутился возле двери, проверяя, всё ли в порядке. Ева, выйдя из ванной комнаты, прошла немного вперёд и очутилась на пороге гостиной. Мокрые волосы прилипали к лицу, от тела исходил тонкий аромат свежести и чистоты, а от горячего воздуха на щеках проступил слабый розоватый румянец. Растерянно оглядевшись, она несмело двинулась вперёд. Штаны на ней были ей как раз и навевали ненужные воспоминания о тех отцовских, в которых она писала картины. Теперь от него у неё ничего не осталось, но эта мысль ещё не так глубоко поразила её. Ночная сорочка оказалась чуть короче, чем задумывалась, но тоже не доставляла неудобств. — Ты можешь сесть, где хочешь, — Леви вышел из столовой, снимая фартук. — Я принесу поесть. — Мне не хотелось бы испачкать вашу мебель, — виновато пробубнила себе под нос Ева, и Леви задержал на ней взгляд подольше. Небрежно волнистые, потемневшие от влаги волосы, его одежда на ней, босые ноги и чистое, не тронутое даже эмоциями лицо. Никакую другую женщину он не желал видеть на пороге своего дома, лишь ту, что стояла перед ним. Но не при таких обстоятельствах. Всё же сердце Леви не было безжалостным. — Могу я пройти на кухню? — спросила она тихо, и Леви кротко кивнул, показав рукой за спину. Ему подумалось, что она могла вообще не спрашивать разрешения и просто пройти, куда ей вздумается. Ева ела, как и предполагалось, без особого аппетита, отрезая по совсем крошечному кусочку яичницы. Глубоко погружённая в свои мысли, она не притрагивалась к чаю, который беспомощно стыл в стороне. Волосы лезли ей в глаза, но она не даже не попыталась убрать их. От былой строгой осанки не совсем ничего не осталось, и её круглые плечи обречённо опустились. Леви хотел сесть напротив, однако ему показался такой жест неуместным, и он передумал, встав тихо в сторонке у стены. Наверняка, если бы здесь была Ханджи, она бы знала, как поддержать Еву, что сказать и как себя вести. Он же считал, что был плох в словах утешения, поэтому предпочёл молчать. — Я буду в ванной. Если что-то понадобится, зови, — он оттолкнулся от стены, к которой прислонялся, но небывалая заинтересованность в голосе Евы пригвоздила его к месту. — А вы? Вы не собираетесь ужинать? — мягко спросила она, положив вилку на место. Леви не мог подобрать слов, хотя было достаточно соврать, что он ужинал, но слова не шли, поэтому он лишь мотнул головой и вышел прочь. В ванной комнате всё стояло с такой же педантичной аккуратностью, как и до этого, и только сложенные в корзине стопкой домашнее платье и лёгкая кофта, что была накинута на Еву, указывали на недавнее присутствие другого человека. Он упёрся ладонями в раковину и посмотрел на своё отражение. Леви всегда быстро ориентировался в ситуациях, ему не нужно было медлить, чтобы принять решение. Но в случае с госпожой Римия всё стало окончательно неопределённым. Если за молчаливую, мало интересовавшуюся жизнью своего господина горничную можно было не переживать, то всё остальное его окружение не было столь безразличным. Рой тяжёлых мыслей, возникших от желания решить всё и сейчас, он пытался утопить под струями горячей воды. Но решение никак не приходило. Когда он вышел из ванной комнаты, Ева на кухне медленно и вяло мыла за собой тарелку и чашку, как если бы все силы её в один момент покинули. Ему лишь на секунду подумалось, что всё происходившее выглядело абсурдно: Ева, женщина, к которой он питал тёплые чувства, стояла на его кухне в его одежде в по-домашнему лёгком растрёпанном виде. Абсурднее было и то, что их разделяла целая веха ненависти и пропаганды, но сейчас, в отношениях двух людей, она была ничтожна и предана забвению. — Я бы сам убрал, — Леви подошёл к Еве со спины, но оказался слишком близко, и она вздрогнула. Его рука потянулась за только что поставленной чашкой, чтобы убрать её, и Ева сделала шаг в сторону. — Тебе нужно отдохнуть. Через зал будет спальня. Ложись спать. — Я могу поспать в кресле или на кушетке, — возразила Ева и сжала в руках тряпку, которой намывала посуду. Леви почти невесомо обхватил её запястье и забрал из её сжатой ладони тряпку, положив её на место. Ева не выдернула своей руки, казалось, она толком и не поняла, что Леви касался её. Он смотрел на неё, будто бы видел впервые, и чем дольше он был рядом, тем сильнее он хотел, чтобы Ева бросилась в его объятья, чтобы она снова стала такой же смелой, дерзкой и бездумно следующей за своими желаниями, какой она была неделю назад. Ему до боли в рёбрах хотелось, чтобы они покончили этот день раз и навсегда. — Ева, — он обратился к ней осторожно, но она покачала головой. — Я знаю, что вы делаете это из хороших побуждений, и я верю, что у вас доброе сердце, но вы так много сделали для меня, когда я для вас абсолютно ничего, — протараторила она на одном дыхании, и в её хриплом голосе ощущалась вина. — Бред, — выдохнул он тяжело. Она была словно дикая уличная кошка, не подпускавшая к себе прохожего, что решил заделаться её хозяином. Хуже всего было, что у обоих, и у Леви, и у Евы, сердце безжалостно кровоточило, и ни один другому не мог помочь по-настоящему. — Я не настолько меркантилен, чтобы ты должна была сделать что-то для меня. Иди в спальню и не утруждай себя ранним подъёмом. Здесь тебя никто не потревожит. — А вы будете спать в гостиной? — поинтересовалась она с волнением, и Леви кивнул, не утруждая себя в объяснениях, что засыпать в кресле не было для него в новинку. — Мне нужно будет завтра вернуться и увидеться с хозяйкой, — уже без былого возражения в голосе проговорила Ева почти неслышно. — То, что будет завтра, сейчас не играет никакой роли. Пойдём, — он пригласил её рукой в гостиную, и Ева прошла вперёд. В спальне Леви царил полумрак, и он включил бра, висевшее возле кровати. Ева не смотрела по сторонам, казалось, её больше интересует пол под её собственными ногами. Леви на секунду остановился возле кровати. — Можешь не выключать свет, если хочешь, — он подошёл ближе к Еве и положил ей руки на плечи, но она никак не отреагировала. Только эту ничтожную близость он мог себе позволить. — Я буду рядом, если хочешь. Ева, посмотри на меня. Но она не подняла взгляда, продолжая бессмысленно смотреть вниз. Леви понял, что теперь окончательно повернуть назад не получится. Он не знал, что по-настоящему она ощущала к нему: был ли то просто мимолётный интерес, слабое влечение, обещавшее потухнуть после нескольких поцелуев и совместной ночи, или что-то большее. Однако самому Леви было известно, что все его лимиты были исчерпаны. — Спасибо, — выдавила из себя Ева, но благодарность её была искренней, просто голос, полный сдерживаемых слёз, был тяжёлым и не поддававшимся контролю. Леви не ответил на благодарность и оставил Еву одну. Через какое-то время в доме всё затихло, и он слышал, как за дверью в спальню выключился свет. Но Ева не спала, и Леви сел возле двери, как сторожевой пёс, что ничем не мог помочь своему хозяину. Не нужно было обладать каким-то чутким слухом, чтобы знать простую истину — Ева плакала. Леви представлял, как она сжимала в руках одеяло возле губ, чтобы не всхлипывать сильно, как холодные слёзы, мокро сползая по щекам, впитывались в подушку. И его представления были недалеко от настоящего положения дел. Он не знал, скоро ли она заснёт или проведёт ночь без сна, но он точно не мог заснуть сам. Ему не хотелось, чтобы она плакала, и вопреки всему в то же время он желал, чтобы она прижималась к нему, доверчиво отдаваясь его прикосновениям, чтобы она плакала не в страшном одиночестве, а на его плече. Называли ли то, что его сердце сжималось при её несчастном виде, чувствами? Или было то верной дорогой к безумию? Между ними были не только холодная стена и наглухо запертая дверь, между ними были разные нации, разные классы, разное положение, предрассудки и ненависть. Но всё это было ничтожно, если бы она только позвала его сейчас, если бы только назвала его имя.