Под алым небосклоном

В тяжёлом вечернем воздухе июля удушливо пахло пылью. Ева без единого звука шла по правую руку от Леви, чуть поодаль. Всё выглядело так, будто бы не она знала здесь каждый закуток, а он должен был вот-вот свернуть к дверям какого-нибудь дома, который он называл бы своим. Темнело всё раньше и раньше, и совсем скоро должна была перевернуться последняя страница июля. Нелюбовь Евы к осени можно было сравнить с неприязненным отношением Леви к грязи и пыли. До самого мая она могла подолгу болеть, и бывало не раз, что одинокие вечера проходили для неё в бреду горячки. То сказывалось слабое здоровье. И её настоящая жизнь укладывалась всего в несчастные два-три месяца, если осень и зима в Марлии не были тёплыми и сухими. Под её ногами уже попадались опавшие листья-одиночки, и Ева с неохотой отшвырнула в сторону их носом туфли.   Шла она с не самой спокойной душой. В полумраке нескончаемой улицы она не выпускала из виду Леви, который на её пылкое предложение ответил, что слово «любовница» ей не идёт. Больше ничего другого она не услышала от него, но то, что она шла рядом, что-то да значило.   — Мне нужно получить повязку как можно скорее и документы, — Ева притихла, пропуская мужчину, мчащегося домой со смены на заводе. Тяжёлый запах горючих материалов тянулся за ним шлейфом, и Ева чихнула. — Поэтому… поэтому езжай один, я пока разберусь со всем этим.   — Уже вздумала сбежать? — наконец-то заговорил Леви, и она почувствовала себя оскорблённой, настолько глупы были его слова, по её мнению, хотя он всего лишь пошутил.   — Почему ты думаешь, что я сбегу? — возмущённо бросила она и вложила фотографию сестры, которую утащила из дома, за воротник, прямиком к груди. В платье, к её сожалению, не нашлось ни одного кармана.     Леви, пока они шли, поглядывал на Еву из-за плеча. Непонятно, откуда в его душе возникли подозрения, что она всё ещё сомневалась. Её поступки были сродни порывистому ветру, дувшему со всех сторон. Невозможно было представить себе ситуацию, в которой Ева завтра не попытается улизнуть от него. Ему и хотелось бы прямо спросить у неё, насколько она уверена в том, что делает, но в ответ услышать её скромное молчание было выше его сил. И он, в свою очередь, пообещал себе ничего ни делать, ни бороться и ни искать встречи в случае чего, потому что Ева чётко дала понять, как назвать их противозаконный союз. Его, конечно, несколько удивляла, и даже отчасти смешила формулировка, которую она выбрала, но он хотел отдать ей должное за откровенную смелость и скромность, именно скромность, которая исходила из самого сердца. Скромность эта заключалась в слове «любовница», потому что любая другая женщина, не связанная различными обязательствами, например, треклятой повязкой на руке, клялась бы в вечной любви, любви до гроба или ещё в чём-то столь же пошлом, но представления Евы были чересчур реалистичны. И, к сожалению, её реальность была пессимистичной, поэтому она не пообещала ничего, кроме себя. Ни какой ни вечности, ни гроба.   — Я пойду с тобой в полицию, — сказал Леви, избегая вопроса. Не отвечать же ему, в самом деле, что она уже не раз делала одно, а потом противоположное? Ева слишком любила поспорить, а он слишком хотел побыстрее выбраться из этого места и разделить ужин с любимой женщиной. Его желание было закономерно, но они шли чуть поодаль друг от друга, и чем дальше они уходили из района-предгетто, тем больше между ними становилось расстояние.   — Леви, не надо, — возразила она. Хоть они только и начали, но игра в незнакомцев уже наскучила ей до омерзения. Однако, мало ли что могло надоесть, подумалось ей, она любовница, а любовницам положено озираться по сторонам, пугаться каждого шороха и в каждом взгляде видеть осуждение, и всё ради человека, что шёл впереди. Его фигура заставляла Еву улыбаться, будто она заполучила ценный приз.   — Это было утверждение, — Леви хотелось спросить, действительно ли она думала, что он отправит её в полицию одну? Но Ева не пререкалась, поэтому вопрос остался лишь пустой мыслью.   На мрачной узкой улице было совсем тихо, и только в домах кипела ещё жизнь. Дети не выходили играть, и даже бродячая кошка предпочла уйти отсюда подальше, скрывшись в щели подвала. Изредка попадались какие-то прохожие, спешившие домой с работы или с рынка, и под грузом своих тяжёлых жизненных перипетий почти не обращали никакого внимания ни на мужчину в шляпе и тёмно-зелёном пиджаке, ни на женщину в излишне вычурном для района платье. Кто-то, казалось, узнал Еву, но здороваться, а тем более вести беседы за жизнь, было невмоготу. По первому впечатлению Леви считал здесь всё странным и неуклюжим, особенно балконы, которые выходили на глухую стену следующего дома. Еву ничего не удивляло.   Совсем немного, и они бы вышли на другую улицу, с которой можно было уехать до дома Леви. И Ева не обратила внимания, что почти поравнялась с ним. Он вдруг остановился, сделав шаг ей навстречу. Ничего другого ей не оставалось, как шагнуть назад и двинуться спиной к балконам, скрытым в узкой щели между домами. Леви был до того близко, что она могла рассмотреть, каким узором был украшен его тёмный пиджак. И бежать было некуда, позади был ржавый балкон с мокрыми от обильного полива цветами, а впереди стоял Леви, задумчивый и чересчур внимательно разглядывающий её. Его руки потянулись сами собой к её талии, точно от этого зависела вся его жизнь, и Ева оказалась во властных, но бережных объятьях, затаив дыхание. Она готова была поклясться, что не слышала стука собственного сердца, настолько оно оглушило её. И на секунду могло показаться, что даже земля замедлила своё вращение. Леви, как самый бесцеремонный шулер, не побрезговал воспользоваться моментом секундного замешательства Евы и вернул ей сполна тот неуклюжий, неуловимый поцелуй, которым она не дала ему насладиться на кафедре. Не то безудержная нежность, не то всепоглощающая страсть, с какой Леви не хотел отпускать Еву, подкосила её ноги, и ей пришлось вцепиться в его плечи, лишь бы не упасть прямиком здесь. А он упивался безраздельно собственной властью над её ослабшим телом, и больше казалось, что он мстил ей за её упрямство, чем целовал женщину, в которую влюблён. Ева первая охладила пыл Леви, отшатнувшись в его объятьях, и он оставил смазанный поцелуй в уголке её покалывавших губ.   — Почему, — сделав несколько резких вдохов и выдохов, испуганно она продолжила, — почему сейчас? Другого времени нет?   Но Леви не хотел ни вдаваться в подробности, ни тратить драгоценные минуты на пустые объяснения. С Евой по-другому было никак: в любой момент она могла исчезнуть, убежать, скрыться или с видом, полным искреннего чувства вины, распрощаться с ним. И у него не было ни малейшего желания упускать любую возможность. Тем более в их положении медлить было сродни безумству.   — Могли бы и дома миловаться, что за люди пошли! — хромавшая на одну ногу старушка проковыляла мимо них, и Ева от животного страха забыла собственное имя, но Леви не ослабил хватку ни на долю и продолжал держать её в объятьях до самого момента, пока незнакомая ворчунья не скрылась в дверях соседнего дома.   — Она бы всё равно не разглядела твоё лицо, — Леви не сделал робкого шага назад, он уверенно стоял всё так же близко, как и секунду ранее, и единственное, что изменилось между ними, так это то, что его руки больше не лежали на талии Евы. Зажатая в тиски, она даже стала дышать тише.   — Я требую предупреждать меня, прежде чем заниматься подобным! — возмущённо прошептала она, поправляя платье, смятое на талии.   — Только не ругайтесь за то, что я сделаю, — попытался он передразнить её, уязвив воспоминаниями о скромном поцелуе на исторической кафедре.   — Неужели у меня правда было такое лицо? — чуть ли не вскричала Ева и, ойкнув, прикрыла рот руками. Рядом с ней всегда было о чём побеспокоиться, но, по крайней мере, она искренне отдавалась веселью, рассудил Леви. — Что тебе делать в полиции? — вдруг резко она сменила тему, и голос её стал до неузнаваемости мрачным.   — Сказать, что я твой коллега и по моей вине ты лишилась повязки, — спокойно ответил Леви, будто у него всегда находилось решение, но Ева с сомнением оглядела его. — Только не начинай опять волноваться, паника тебе не к лицу.   Здание полиции, в месте, где Ева проживала когда-то, казалось таким же безжизненным, как и вся округа. Внутри спёртый воздух давил на виски, и можно было подумать, что вот-вот от духоты начнут таять сами стены. Леви знал, что с Евой будут обращаться, как с преступницей, и собирался пойти с ней, но она, воспользовавшись секретным оружием, уговорила ждать её на улице. То оружие было самым примитивным — её очарование. И Леви, одурманенный жалостным видом её румяного лица, сам не понимал, как легко в очередной раз он мог поддаться её чарам. Если бы он был хоть как-то связан с изучением человеческой психики, то обязательно занялся бы таким феноменом. Ему со всей серьёзностью, присущей профессору, было интересно знать, как долго продлится этот «эффект». Но Ева действительно не могла теперь оставить его равнодушным.   — По какому вопросу? — круглолицая женщина со взмокшим лбом обмахивала себя какой-то газетой, сложенной в веер. Она даже не оторвала взгляда от тетради, лежавшей на её столе, заставленном всяким бумажным хламом. Ей выпало ночное дежурство, что сразу же читалось на её лице, потому радостной её физиономию назвать уж никак не получалось. На краю стола стояло также недоеденное печенье, и остывший чай в кружке покрылся тонкой блестящей плёнкой.   — Добрый вечер, я хотела бы получить новую повязку и документы, — Ева старалась говорить как можно мягче, выкинув из головы прочие интонации, что могли ей как-то навредить, но говорить особо ей не дали, полицейская изменилась в лице до неузнаваемости. Губы, и без того тонкие, превратились в поджатую полоску. Ева аккуратно присела на краешек стула и смиренно положила на колени руки, как послушный ребёнок.   — А со старой что? — обозлившаяся женщина, достав перьевую ручку и потёртую, запачканную чернильницу, прищурила глаза.     — Обворовали на рынке и, когда вырывали корзину, порвали и повязку, а в корзинке лежали документы, — придумала Ева на ходу и грустно улыбнулась так, будто всё произошло в самом деле, и теперь в груди у неё была зияющая душевная рана от пережитого горя. Полицейская медленно вытянула пожелтевший лист бумаги, не отрывая пристального взгляда от Евы, и положила его перед ней на стол. Для данного места история, выдуманная так просто, была не нова. Беспризорники, маргиналы и прочие слои населения, не вписывавшиеся в привычное понятие «законопослушный гражданин», постоянно промышляли воровством. С такими полиция уже давно не разбиралась, оставляя неоднократный произвол на суд обыкновенных людей. — Пришла, как только смогла, — с печальным видом вдохновенно сказала Ева, похлопав ресницами, словно вот-вот расплакалась бы, и принялась писать объяснительную, делав вид, что пыталась вспомнить, как всё произошло. Марлийский театр терял многое, не приглашая её на должность главной актрисы в будущих постановках.   — Фамилию, имя, регистрационный номер, — открыв исписанный журнал об утерях, женщина выхватила объяснительную у Евы. Эльдийцам не полагалось даже нормальных документов, выдавался лишь клочок картона, на котором была написана основная информация.     — Римия Ева, номер шестьсот двадцать два, — с некой гордостью произнесла она, пытаясь хоть как-то сгладить обстановку.   Представительница власти, явно недовольная прерванным бездельем, взглядом пробежалась не менее трёх раз по каждой строчке, написанной Евой. То и дело поднимая взгляд исподлобья на неё, женщина прищуривалась, точно имела какие-то неразрешимые проблемы со зрением. Что-то разыскивая в собственном закрытом рту, она водила языком с одного зуба на другой, и её тонкие губы изгибались в такие неповторимые линии, что становилось страшно от возможностей её мимики. Ева сидела не дыша, как если бы её прямо на месте пристрелили за лишнее движение. По меньшей мере прошло десять минут, и волнение начало охватывать её, как если бы она совершила что-то противозаконное и пришла с поличным.    — Здравствуйте, — раздалось за спиной Евы, и она почти что подпрыгнула на месте от непонятно откуда взявшегося голоса Леви. Полицейская перевела взгляд на вошедшего и снова прищурилась. — Я хотел бы заявить на воришек, которые пихнули меня в плечо, когда убегали, — Леви повёл якобы больным плечом и неестественно скривился. — О, я видел эту эльдийку. У неё корзинку вырвали. Она что до сих пор без повязки расхаживает? — презрительно рявкнул Леви, и Ева, потерянная и смущённая, не знала, что такого ей сделать, чтобы не смеяться очень громко и продолжить корчить печальное лицо.   — Вы собрались заявить за то, что вас кто-то толкнул? — женщина скучающе зевнула.   — Ну, с этим уж как-нибудь потом тогда разберёмся, раз тут сидит эльдийка без повязки. Можем, как-то ускорить процесс, или она так и будет сидеть тут? — Леви без приглашения прошёл дальше и уселся.   — Значит, ты возвращалась с рынка и несла корзину с помидорами и хлебом, как тебя сбили с ног, и ты упала? — спросила полицейская, заглядывая вновь в объяснительную, и Ева кивнула. — Господин, всё так и было? Вы можете описать нападавшего? — обращаясь к Леви, женщина была спокойнее, и в сравнении с тем, как она общалась с Евой, казалось, она готова была поверить ему, даже если бы он сказал, что бабочки умеют разговаривать.   — Всё так и было, — бросил Леви и скрестил руки на груди, — какой-то придурок с меня ростом. Рыжий.   — Понимаете, что по горячим следам нам уже никого не найти, — женщина поглядела на часы и повторила свои же слова, — да, не найти.   — Ничего другого я не ожидал, — сквозь зубы процедил Леви. — Тогда побыстрее этой эльдийке выдайте повязку, а то с ней даже в одном помещении находиться противно, — он поднялся с места. — Так уж и быть, плечо само пройдёт.   — Приносим извинения, господин, мы усилим патрулирование, — женщина состроила грустную мину. Леви цыкнул и, увидев, как Ева продавливала каблуком пол, вышел прочь. — Отправлю данные в архив, бери, — женщина, кряхтя и вздыхая, поднялась со скрипучего кресла и швырнула Еве помятую повязку, которую достали из ящика стола, и карточку. — Не наденешь повязку, будешь из общей миски жрать в тюрьме.   — Конечно, благодарю, — скромно улыбнувшись, Ева сразу же затянула повязку на плече и предпочла побыстрее скрыться за дверьми. Тяжёлый воздух, пропитанный фабричным дымом, после душного помещения участка показался таким приятным, что она вдохнула его полной грудью. Пройдя от участка ещё немного вперёд и оглянувшись по сторонам, чтобы ни с кем не столкнуться, она вновь развязала повязку, стянула её с плеча и положила за воротник к фотографии сестры.     — Стоять противно, значит, — пробубнила она укоризненно и скривила лицо, словно откусила половинку лимона. Леви, конечно, хотел сказать, что стоять тошно, потому что он предпочёл бы лечь, но решил промолчать.   — А где же повязка? — поинтересовался он и вышел из тени дерева, под которым ждал Еву.   — Боюсь потерять второй раз, поэтому решила снять, — с ласковым сарказмом ответила она и приложила к сердцу руку. Леви не был удивлён её способности всё обернуть в свою сторону и придать любой новости шутливый тон.   Сегодняшний вечер был наделён какой-то особенной свободой, спокойной и непоколебимой, будто их никто не мог обвинить в излишнем ребячестве. Они были в районе, в котором до них никому не было никакого дела, в котором никто в приветствии не вскидывал шляпу при виде Леви. И Ева была совершенно другой, как и он сам. Казалось, что ещё чуть-чуть, и она обхватит руками фонарь, чтобы закружить его в весёлом танце. Она шла немного впереди, но то и дело останавливалась, чтобы посмотреть на Леви. Можно ли было назвать их бесконечную прогулку свиданием? Или нужно было сделать что-то особенное? По полупустой улице медленно тянулись люди, погруженные в собственные мысли, изредка проезжала какая-то гужевая повозка с полусонным водителем, и за всё время проехали лишь одна бедно украшенная карета и почтовый дилижанс.   — Спешу вас расстроить, господин Аккерман, — поставила руку над бровями, как если бы отдавала честь, и посмотрела вдаль на удалявшийся экипаж, исчезнувший за углом, — на автобус мы опоздали и будем теперь ночевать под открытым небом.     — Тогда я сплю на вот той скамье, — безынициативно бросил Леви и указал на лавочку на другой стороне улицы, словно его вообще не интересовала сложившаяся ситуация и он морально был готов к ней. Ева с наигранным возмущением вскинула бровями.   — Подкинем монетку! — возразила она, и Леви слабо улыбнулся на её выходку.   Между ними было больше метра, и грязно-жёлтый свет поцарапанного фонаря освещал их лица так, будто они стояли на сцене, а весь мир был их зрителями. Они не отрывали взгляда друг от друга, и ничего лишнего не хотелось говорить, потому что казалось, что слова могли испортить всё. Цокот копыт за спиной Евы ворвался в тишину полупустой улицы как метроном. На повозке, на половину нагруженной сеном и трещавшими по швам мешками, на козлах сидел ссутулившись полуседой старик и клевал носом, пока его лошадь медленно тащила на себе груз.   — Не подбросите? — спросил Леви у старика, который вздрогнул от чужого голоса и дёрнулся в сидении.   — А вам по пути? — он чуть притормозил лошадь, и повозка заскрипела. — Я в деревню еду, а вы на городских похожи.   — Да, нам недалеко, я заплачу, если надо, — Леви говорил как можно тише, жестом показав Еве не подходить.   — Ой, да бросьте, молодой человек, запрыгивайте в повозку, только ехать будем медленно, — старик прокашлялся и поправил сползшую на лоб кепку.   Леви протянул руку Еве, и она с нескрываемым удивлением взглянула на него, прищурив глаза. Но он подмахнул ей пальцами, чтобы она поспешила, и Ева вложила в его руку свою. Снова её талия оказалась в его крепкой хватке, и, приподняв Еву, Леви помог ей забраться в повозку, запрыгнув в неё следом.   — И что происходит? Нам же в другую сторону, — Ева поправила платье и уселась на сено напротив Леви. За мешками и прочим хламом, оказавшимся в повозке, их почти не было видно. «Карета» двинулась. — Ты решил стать фермером?   — Иди сюда, — он похлопал себя по плечу, и Ева почувствовала, как холодеют пальцы от приятного волнения. — Считай, что я решил не ночевать у жены.   — Ах, вот оно что, — Ева быстро закивала и засмеялась в кулак. Запах свежего сена щекотал нос. — Хорошо, не знаю, куда ты собрался в такой час, но тебе лучше приготовиться быть моей подушкой. Твоя любовница довольно привередлива.   — Обещаю, что тебе понравится, — Леви ещё раз указал на место рядом с собой, и Ева перебралась под его бок. Свободной рукой он обхватил её за плечи и прижал к себе, и её тёплая щека прислонилась к его груди. Ева считала удары его сердца, прикрыв глаза. Говорить совсем не хотелось, лишь поглядывать на кусочек неба, что можно было увидеть за сеном.   — Это же не сон? — задалась спустя какое-то время она вопросом, и голос её был необычно тих, но Леви всё расслышал. Дать точного ответа на такой простой вопрос он не мог, потому что сам не знал, было ли всё реальным. — А может, всё ненастоящее? И мы ненастоящие? Ай!   Леви тыкнул Еву соломинкой прямиком в кончик носа, и она смешно поморщилась, повернув голову к нему. И Леви мог поклясться, что не видел более прекрасных глаз, чем те серые, блестящие, похожие на сияние звёзд, что смотрели на него с трепетной нежностью и детской задорностью. Только забравшись в повозку, он вспомнил, как в приюте удирал от полицейских, прячась именно в таких развалюхах на колёсах с до жути медленными лошадьми и невнимательными кучерами. Но теперь его сиротское детство, наполненное скорбным существованием в череде пустых дней и постоянной борьбой на грани между свободой и заключением, ощущалось таким далёким, словно и не принадлежало ему. Цифры в документах ползли постепенно к тридцати, и он бы точно покрутил у виска, скажи он сам себе год назад, что под его боком будет сопеть эльдийка, прижимаясь своим тёплым телом к его телу и что он сам будет желать её поцелуев, как всё сущее жаждет кислорода.   И если он не мог вслух выразить то, что переворачивалось в его душе, за него говорила Ева. Она точно подбирала слова, хотя ему казалось, что невозможно изобразить тот бесконечный хаос, сотрясавший его собственное сердце. Но она как-то находила слова, которым он только мог кивать в полном согласии. Когда он сомневался, Ева делала — прижималась ближе, обнимала крепче.   — Оказывается, ты такой мягкий, — сказала она вдруг в полудрёме и засмеялась собственной мысли. — Когда я пришла на историческую кафедру, я думала, ты меня прямо там убьёшь. Я, знаешь ли, из последних сил держусь, чтобы не разболтать, какой ты нежный.   Ева замолчала. Никому бы она ничего не разболтала. В их случае о чувствах не то что во всеуслышание кричать нельзя было, даже шёпотом сказать, что их что-то связывало, было под строжайшим запретом. И, более того, их шаткое положение не позволяло им даже идти рядом. Леви чувствовал, как опустились плечи Евы.   — Спи, я разбужу, — перевёл он тему.   — Обещай мне, что в случае чего ты сделаешь всё возможное, чтобы не оказаться связанным со мной, — она вновь заглянула ему в лицо, и Леви машинально нахмурился.   — Оставь глупости на следующий раз, — он отвёл взгляд в сторону. — Спи, — его большая и огрубевшая рука мягко легла на её макушку.   — Это не глупости, — буркнула она и вцепилась в его пиджак.   Ровная дорога сменилась побитой брусчаткой, и цокот лошади аккомпанировал проснувшемуся соловью. Ева дышала размеренно, изредка поддёргивалась её нижняя губа, и Леви чувствовал, что она заснула. Он просто не допустит ситуации, в которой ему придётся отречься от неё, поэтому Еве незачем было беспокоиться, и её безумный фатализм раздражал его. Она словно каждый день готовилась к смерти, примеряя похоронный наряд. И понять её мог каждый эльдиец. Леви тоже не был чёрствым пнём, искренне не понимавшим, откуда в ней столько невыносимой тоски, но ему не хотелось принимать с такой лёгкостью то, что они были обречены. Может, он и желал всё бросить, но что-то всегда вытягивало его на поверхность, как если бы у висельника постоянно рвалась верёвка.   Вечер постепенно впадал в ночь, и воздух наполнился приятной чистой влагой солёного моря. Вдалеке слышалось движение волн, но за тонким рядом домов самой глади ещё не было видно. Леви аккуратно провёл тыльной стороной руки по щеке задремавшей Евы, и она приоткрыла глаза, непонимающе оглянувшись по сторонам. Незнакомые места казались ей совсем чужими, точно она очутилась в чужой стране.   — Наш выход, — прошептал ей на ухо Леви и помог подняться. С повозки они спрыгнули разом, держась за руки, и солома, прилипшая к их одежде, перьями разлетелась в стороны по брусчатке. В окнах почти не горел свет, и пустая улица утопала в темноте. Ева помутнённым зрением не могла разглядеть время на наручных часах и охрипшим ото сна голосом поинтересовалась, где они и что они здесь забыли. Но Леви не отвечал. Он лишь вёл её куда-то за собой, не выпуская из своей крепкой руки её нежного запястья, когда она споткнулась в темноте о камень. От недавней дрёмы она не ощущала ни пространства, ни времени, и постепенно её слух цеплялся за плохо знакомый шум прибоя.   — Удивительно, как я тебе доверяю, раз всё ещё следую за… — Ева так и не смогла договорить какую-то пару слов, онемевшая оттого, насколько сильно море, чёрное, глубокое и бесконечное, захватывало её дух. — Мы что? Всё это время ехали сюда?   Молчание Леви казалось издевательским, и Ева хотела громко смеяться от того, что учудил почётный марлиец для неё, простой эльдийки, тысячу раз нарушившей закон. Трогательный трепет заполонил её душу, и она побежала вперёд, к берегу, утопая в песке. Море в дыхании ночи было точно полотно, сотканное из чёрного шёлка. Небо и тревожно-спокойная гладь воды смешались в одно целое, и невозможно было помыслить, что каждый человек, так или иначе, принадлежал этой бескрайней красоте. Леви смотрел вслед Еве, и, казалось, что утраченные молодые годы вернулись к нему сполна. Он не умел громко смеяться или кружиться в странном танце от собственного веселья, но видя, как Ева негромко вскрикивала от целовавших её ступни волн, он не мог сказать, что всё было зря. Она смеялась, улыбалась и дышала полной грудью за них двоих.   Они прошли дальше, туда, где уже не виднелись дома, и расположились прямо на песке. Ева сидела рядом с Леви, притянув колени к груди и обняв их так крепко, как будто она сама могла вот-вот рассыпаться.   — Леви, давай не позволим себе любить друг друга, хорошо? — Ева всегда была внезапна в своих высказываниях, ранивших до глубины души, но за одно своё имя, слетавшее с её уст как-то по-особенному, он готов был простить ей что угодно.   — Всего пару часов, как ты объявила себя моей любовницей, а ты уже собираешься всё закончить, — Леви не смотрел на неё, потому что один её траурный вид заставлял чувствовать его себя беспомощным.   — Ничего я не хочу закончить, — она положила голову на колени. Как бы она ни боролась с самой собой, постоянно ощущение конца света дышало ей в спину. — Ложись спать, — неожиданно она придвинулась ближе, — а я буду охранять твой сон.   — Силёнок хватит? — усмехнулся он, и Ева скривила губы.   — Тогда расскажи мне что-нибудь о себе, я не хочу спать, — она вновь хотела отодвинуться, но Леви не позволил.   — Помню, пару лет назад, была одна женщина, — начал он, но Ева вновь попыталась высвободиться из его хватки.   — Ты серьёзно собрался мне о других женщинах рассказывать? — её возмущению не было предела. — Мало мне ревновать тебя к твоей «жене», да? — Ева всё никак не могла удержать поток сарказма, что так и просился наружу. — Ладно, её ты тоже на море возил? — спросила она так, словно ей и взаправду было интересно.   — Её восхищали другие вещи, — бросил Леви, ему сложно было припомнить её имя, но он помнил тяжёлый аромат её духов, который впитывался в его рубашку.   — И как долго вы были в отношениях? — Ева вытряхнула песок из повисшей на одних пальцах туфле и снова обула её.   — Не помню, — ответил он скучающе и не стал врать. — Может быть, месяц. Может, два.   — Умеешь ты, конечно, задать тон разговора, — пробубнила она.   — На кафедре осталась твоя картина, — неожиданно Леви перевёл тему, и Ева замерла, как будто услышала нечто из ряда вон выходящее. — Закат на кафедре.   — Правда? — она издала неловкий смешок и радостно посмотрела перед собой в каком-то неясном оцепенении. — Я думала, что от моих работ совсем ничего не осталось, — её голос наполнился слезами, — хорошо, что я не утащила её домой. Леви, ты никогда не думал, что ты просто чудо как хорош?   — Твоё мнение обо мне меняется со скоростью света, — поддел её Леви.   — С чего бы? Оно поменялось ровно раз. До этого я тебя считала великим зазнайкой и грубияном, а теперь считаю, что ты потрясающий, — Ева широко улыбнулась, точно собственные слова для неё были слаще конфеты.   — До этого? Это до какого момента? — зацепился он за её слова.   — Думаю, до момента, как я тебя поцеловала, — задумчиво ответила она и засмеялась с помрачневшего лица Леви. — Я хочу тебя ещё раз поцеловать, чтобы убедиться, что я была права.   — В том, что я зазнайка и грубиян?   — В том, что ты потрясающий.   Ева переменила позу и присела на колени, потянувшись всем телом к Леви. Её щёки были приятно прохладными от ночного воздуха, и пальцы нежно коснулись слабой щетины на лице Леви. Недолго думая, она приникла к нему, обвив его шею руками так, будто не хотела больше отпускать. Её губы мягко приоткрылись, и Леви перехватил инициативу, усадив её между своих ног. Невообразимое количество раз последние пару дней он клал руки на её талию, и каждый раз его прикосновения становились мягче и взволнованней. Ева в его руках была подобна самой хрупкой бабочке, доставшейся заядлому коллекционеру, и Леви не упускал шанса провести по её спине рукой, чтобы насладиться теплом её тела. То, что происходило между ними, никак не могло быть сном.   Рассвет был нарисован толстыми пушистыми кистями. Утро раскидывало свои широкие объятья, и теперь граница между небесами и водной гладью была чёткой, словно её расчертили линейкой. Солнце, золотой диск, скользивший по алому небосклону, медленно ползло вверх, и его багровый ореол растворялся в зелёно-голубом полотне, возвысившимся над лазурью. Чайки разрезали острыми крыльями морскую гладь, и вода захлёбывалась собственным блеском, подаренным солнечными лучами.   Ева тихо сопела на груди Леви, сложив руки под подбородком, и он, спавший скромными урывками, впервые посчитал бессонницу не проклятьем. Воздух был чист и нежен, и песок под их телами казался самой мягкой на свете кроватью, пока одна единственно-нужная ему на всём свете женщина, видевшая во сне что-то крайне интересное, прижималась к нему. И, возможно, Ева потом ругалась бы на то, что он не разбудил её посмотреть на рассвет, но он всеми силами хотел продлить это безмятежное спокойствие, которое царило в предрассветный час под алым небосклоном.