будет стоить всего

      Эйден еще долго будет бояться довериться, подозревать, ожидать подвоха. И никак этого не покажет. Но Хакон без внешнего проявления все прекрасно понимает. Эйдену нужно время, и он снова раскроет свое сердце. Это дарит щенячью радость и невероятную тянущую боль. Эйден позлится, а потом опять призрит всех убогих, нанесших его душе страшные увечья. Простит и будет вилять хвостом, сквозь до момента, когда ему снова вонзят нож в спину. И даже потом, кажется, попытается ластиться о тяжелый сапог, который пнет его. Это Хакона даже раздражает. Как в этом мальчишке помещается столько наивности и святой простоты? И как он до сих пор жив, таская по миру такой багаж?       Хакон знает, что любовь обожает прощать. Даже если ты ублюдок и шарлатан, будь уверен, что найдется на тебя «полюбивший проститель». И Хакону поэтому хочется быть непрощаемым, ибо такое прощение будто каменная плита, давящая на грудь. Вместо вдохов только хруст ребер.       Прощение должно быть хотя бы заслуженным. Но оно неизбежно придет, независимо от того, заслужил его Хакон или нет. Просто когда отхлынут эмоции и пройдет время. Хакон злится на Эйдена. Этого мальчишку ничего не сломает. Его скомкают как бумажку, а он снова расправится. И будет как новенький. По крайней мере, так будет выглядеть. И Хакон злится, потому что ему обидно за Эйдена, который уже потихоньку начал выползать из своей раковины для него.       — Еще дня три и будем на месте, — парень вытянул ноги на мягкой траве и стукал носками ботинок друг о друга. Голубые глаза следили за шелестящими верхушками высоких деревьев.       — Ты уверен? — Хакон с кряхтением опустился и скопировал его позу.       — Нет, но у меня хорошее предчувствие, — Эйден улыбнулся, глядя в карие глаза.       Хакон чуть не отвел взгляд. Он чувствовал себя виноватым, когда парень так тепло улыбался ему. Хакон не заслужил. Но Эйдена не волновало это. Парень неисправимо верил во вторые шансы от судьбы и щедро сыпал ими из своих карманов.       Весь путь они говорили не очень много. Было и не до разговоров особо. Знай свое: карабкайся на скалу, плетись в гору, отбивайся от редких зараженных, поспевай за проворным бывшим пилигримом. Хакон, пожалуй, даже любовался образом мессии, ведущим их на место из грез, пока карие глаза цеплялись за затылок, а руки отводили ветки деревьев, норовящие хлестнуть по лицу.       В остановках на ночлег все накопленные за день слова немедленно вытекали, но все равно их было немного. Хакон запрещал себе говорить все, что хотел. Будто он нарушит гармонию Эйдена, который вдыхал прохладный лесной воздух полной грудью и укладывался на траву, заложив руки под голову. Глаза устремлялись в темнеющее небо, где вскоре замигают звезды.       Но по мере пути Хакон начал позволять себе говорить больше, а Эйден начал поддерживать диалог охотнее. Лед голубых глаз оттаивал, и Хакон больше не видел в них намерение дойти вместе до океана и разойтись навсегда после исполненного обещания. В появляющейся еще слабой улыбке он читал скромную маленькую мечту что-то исправить.       Эйден не ошибся и не соврал. Через три дня с небольшим на мокром песке протянулись две дорожки следов, а волны принялись облизывать ботинки, оставляя соленые разводы. Голубые глаза зачарованно уходили в бескрайнюю синюю даль, мешаясь на горизонте с небом и водной гладью. Волны плясали в черноте зрачков. Карие глаза щурились от ветра и неотрывно следили за тем, как на губах Эйдена появляется улыбка.       Они добрались до своей тихой гавани. Вместе с ними до нее добрели разочарование, боль, недосказанности, обида, но и право когда-то все это отпустить и стать счастливыми, пускай даже это будет всего на один единственный день. Но этот день будет стоить всего.