1.
10 апреля 2022 г., 22:36
— Кофе теперь не попьешь, да?
Клаус злорадствует, выпуская дым сигарет прямо в еблет умершему брату.
Сигарет-еблет. Он знал, что в страданиях в нем всегда просыпается поэт.
Пятый горбится, словно ещё чуть-чуть и упадёт на пол, проваливаясь в самую землю. Там, где на самом деле, ему и место. Но брат у него упертый, это бесспорно.
Жаль, что бесспорно. Клаус бы не прочь.
Клаус бы не прочь и не видеть до боли привычное детское тело рядом с собой, да никто не спрашивает, чего он хочет. С самого детства так сложилось, к сожалению.
— Молчать — казаться умным, правильно, — глубокомысленно мычит Четвёртый, наблюдая как мальчишка скалится.
По-любому сейчас скажет что-то колкое и красивое. А Клаус и не против, никогда не скучно наблюдать, как мозг брата со скоростью света перерабатывает ответ и заставляет свой рот выплюнуть какое-то гениальное ругательство.
Если бы унижение было искусством, Пятый бы стал Ван Гогом.
Маленьким и не совсем рыжим, но таким же запутанным в себе и отброшенным миром. Пиздец.
Поэт в Клаусе видимо нехило так выспался, ибо иначе свои сравнения Харгривз объяснить вот вообще не может.
Звенит цепочка монокля. Пятый встает, подходя ближе. Крутит вещицу, как найденный пятак на дне бассейна.
— Забавно, что он работает. Пока ты спал, я успел посмотреть на тебя сквозь него.
Приплыли, думает Четвёртый.
— И что увидел, м? — голос делается не заинтересованным, но мужчине любопытно. Он прикрывает глаза, словно из щелочек смотря на брата. Ну, говори же.
— Ты — гнилее всех трупов, Клаус.
Засранец.
Мужчина смеётся, хлопая рукой по коленке. Мальчишка хмурится. Чё ржешь?
Клаус вытирает невидимые слезинки и наклоняется ближе, расплываясь в гадкой улыбке.
— Я хотя бы живой, — говорит он простую истину.
Четвертый готов урчать как майский кот, видя всё недовольство на чужом лице. Это мило: у Пятого ещё детская пухлость на щеках, так и не сошедшая к его пятнадцатилетию. Мужчина задается вопросом, как же мальчишка умер, оставшись с таким удивительно эстетичным и человечным видом. Вопрос не озвучивает.
Они сидят на кровати в старой комнате Сеанса ещё минуты, пока Пятый не говорит:
— Знаешь, думаю не важно, жив ты сейчас или нет. Апокалипсис, помнишь? Через семь дней.
Клаус хочет въебаться в стенку и попросить брата не говорить ему об этом хоть немного. Ещё лучше — найти дозу и зашвырнуться, спровадив надоедливого брата хотя бы на пару часов. Кажется, мальчик это прекрасно понимает.
— Скажи об этом хотя бы остальным! — повышает тон Пятый, корчась словно их папаша, опять застукавший Ваню за рисованием зонтиков на всех поверхностях бледной девичьей кожи.
Клаус готов вновь зайтись в смехе, но большая деревяшка встает поперек горла. Такая широкая, состоящая только из горечи.
— О, гениальный план: наш отец умер несколько дней назад, все горюют (ведь он был таким хоро-о-ошим), а я спущусь и блять, ребята, наш мёртвый брат оказывается подох после конца света, в будущем, что кстати, ждёт и нас! Заказать мороженое?
Мальчик закатывает глаза и отвечает с сарказмом:
— Действуй. Отличный план.
Надежный, как швейцарские часы, блять.
Клаус думает, что всё происходящее дальше похоже на несмешной и явно затянувшийся героиновый бред. Было бы забавно, если сейчас он лежит в коме, а это — фантазия его больного разума, отравленного наркотиками.
Пятый рассказывает об искусственном глазе и они вместе, (читай — Четвертый как кретин поперся туда один без хотя бы немного существующей для других компании) пошли в странную контору по изобретению протезов, около часа допытываясь до Чака. Билла? Рональда? Ни Четвертый, ни Пятый его имени не запомнили. Зато разбитый шар был потрясающим представлением.
Что хуже, их дуэтные приключения только начинались.
Вспоминая о всём этом, Четвёртый приходит к выводу, что из ниоткуда взявшиеся киллеры в мультяшных масках были самым сложным его испытанием, а стремная женщина, пытающаяся заманить его в ещё более стремную и размытую «Комиссию» – лишь вишенка на торте, что снаружи вроде ничё такой, аппетитный, а внутри гребанная бомба замедленного действия, которую ты уже успел сожрать первым куском и даже не подавиться.
Единственный плюс его трезвости – осязаемый Пятый. Когда в порыве злости Четвертый хотел прописать ему нехилый подзатыльник, сам взвыл от боли: чужая башка была похожа на камень, обманчиво покрытый кожей и волосами. У всех затылки такие мощные, или его брат опять выиграл эту жизнь?
Выиграл и проебал, хихикает мужчина, нежно потирая свою ладошку.
Сначала Пятый морщиться от неприятных ощущений и открывает рот для уничтожения мужчины матом на семи языках (хоть где-то эти учебные пытки Реджинальда пригодились), а потом застывает, неверяще хлопая ресницами.
Доперло, понимает Клаус и восхищенно кивает, на секунду залипая на чужие глаза, что так красиво расширились в осознание, переливаясь на свету от окна тягучим мёдом или, ещё более пиздатей – золотом.
— Ты не такой уж и бесполезный, – откашливается мальчик, стараясь принять свой нейтральный вид.
— А ты не так уж и бесчувственный, — по инерции в ответ шелестит мужчина и огребает детским, но тяжелым кулаком по своей груди. Оба восторженно замолкают.
Пятый любит брата живым, а Клаус – мёртвым.
Но впервые жалеет о невозможности согреть чужое тело. Холодное и бездыханное.
