Король без короны и Сорока свободы.

На улице – белая ночь. Круглая луна освещает горы, леса, поляны и дома, закрадываясь в уголки самых тёмных душ и оставаясь там звучанием нежной мелодии, убаюкивая игривых детей, да печалью покрывая старые раны в кого-то когда-то влюблённых. На улице белая ночь. И Венти мёрзнет тут уже 30 минут, на струнах из воздуха отыгрывая сочинённую балладу о любви, ожидая прихода ярко-красного тепла. Он украл у истинного воплощения огня меч, как тот уже очень давно украл у него его бессмертное сердце. Но меч вернётся к хозяину с рассветом. Его сердце к нему – нет. Мелодия струится ветром по горячим от выпитого алкоголя щекам, раздражая, впервые в жизни раздражая, а не успокаивая, теребя нервы и воспоминания, убивая и туша слабое пламя надежды. Венти стискивает зубы в раздражении, сильнее сжимая рукоять в руке и на автомате уже отыгрывая вступление в который раз, ожидая. Знал. Он и так всё знал. Без показательных объятий на площади, в честь примирения, без громкого приглашения пожить вместе, без радостного смеха рыцаря и сладкой, нежной даже улыбки Рагнвиндера. Он, блять, знал, что эти двое увлечены друг другом ещё с самого детства. Так куда же он полез? Почему влюбился в холодный рубиновый блеск бесчувственных глаз, как какая-то сорока? Разве он не Архонт? Разве не в его силах контролировать ветряные потоки своего лживого сердца? Чувства бурлят и захлёстывают волнами жидкого огня, лавой струясь по венам и горяча руки. Барду очень хочется думать, что всему виной меч огненного ни короля, ни рыцаря, что это алкоголь в крови так обжигает внутренности, что дело в реальном пламени, а не его собственной горячей да горящей влюблённости, такой первой и чрезмерно сильной, такой, что даже бессмертное существо вынести не в силах… Глаза красные то ли от злости, то ли от обиды. Хочется плакать, но слёз, отчего-то, нет. Внутри будто и не осталось воды, будто сухая земля, будто огонь всё выжег, кострищем на остатках богатого некогда внутреннего мира разгораясь, попеременно вспыхивая и потухая, так быстро и рьяно, точно смеясь над чужим божественным несчастьем… Уже какой век он несёт на себе горечь утраты дорогого друга, но такой боли, таких страданий он ещё не испытывал ни разу. Может забылось во времени прошлое, может пылью замело и в сундук далёкий спрятались все эти горестные чувства былого, но сердце ему вырвали как будто только сейчас, разбивая на осколки и с силой впихивая их назад, взрывая внутри, дабы добило… Мелодия играет, а под неё, тихим шагом, отстукивая каблуками и попадая в такт идёт он. Фарфоровая кожа, да красный блеск усталых глаз. Эфемерное существо, фея с белыми невидимыми птичьими крыльями, не взлетающая ввысь только из-за громоздкой чёрной одежды на хрупких плечах. Некоронованный король Мондштата. Бывший рыцарь Ордо Фавониус. Возлюбленный капитана. Руки болят от напряжения и усталости, в глазах – страдания умирающей от предательства собаки, по телу – распространяющаяся с завидной скоростью дрожь, возникшая то ли от страха, то ли от злости… Но Венти лишь прикрывает глаза, выдавливая через силу мягкую улыбку и, отыгрывая спокойствие и таинственную печальную наивность, продолжает перебирать пальцами затвердевший по его повелению воздух. Волчья погибель покоится в тонких руках будто дорогая и искусная гитара. Светящиеся полупрозрачные струны натянуты Архонт пойми как, но Дилюк, отчего-то, видит колыхание воздуха и еле заметный нижний порожек* на острие и небольшие колки* на рукояти. Усталые, вполне логичные вопросы утопают в звучании нот. Дышать тяжело, а время будто застыло, и сердце сжимается незнамо от чего… Винокур просто смотрит на представление, увлечённый, но изнурённый собственными чувствами и мыслями. Венти, сидящий здесь, на краю фонтана, с мягкой улыбкой на лице и его мечом выглядит прекрасно. Сирена, вышедшая из вод наземь и пленяющая одним только видом даже самых бывалых моряков. Вот только Дилюк – не моряк, а Венти – не сирена. Полуночный герой скрещивает руки на груди и прикрывает глаза, умиротворённо выдыхая, наконец, горячий воздух из лёгких, белым паром в холодной летней ночи растворяющийся. Бард боится нарушать эту идиллию своим голосом, впервые в жизни он боится, что его пение может быть не к месту. Но тянуть больше нельзя. Нельзя мельтешить тут, в этом веку, мешая влюблённым и надеясь на взаимность… И Архорнт, с печальным звоном своей души размыкает сухие губы. — Я пел о богах и пел о героях, о звоне клинков и кровавых битвах… — начинает он неуверенно, тихим и нежным тоном, наблюдая за разглаживающимися чертами лица своей музы — Покуда сокол мой был со мною, мне клёкот его заменял молитвы! — чуть смелее, расправляя плечи и скалясь в улыбке мурлычет мальчишка, замечая, как его фея заинтересованно приоткрывает свои глаза. Бард поёт почти на автомате, почти заменяет под действием чувств слова написанной пером песни, утопая в свете драгоценных камней, окантованных пушистой оправой тёмных длинных ресниц. Бард поёт, а король в недоумении хмурится, слушая следующие строчки, вглядываясь в чужие глаза с немым вопросом и ощутимым недовольством — В тумане различит мой взор лишь очи цвета горечавки… — и Венти сбивается, путая строчки, заикаясь, и сокращая песню — Ах, видеть бы мне глазами сокола, да не во сне, а где-то около... — нервно лепечет он, дрожащими пальцами перебирая струны. Дилюк недобро щурится. Архонт стыдливо отводит взгляд. — Стань моей душою, птица, дай на время ветер в крыльях… — будто каясь во греховном желании произносит он, побитой собакой смотря на чёрную тонкую рубашку расстроенной музы — Шелком - твои рукава, королевна, белым вереском - вышиты горы, — хрипит тихо, будто моля о прощении, будто извиняется за неправильную рифму и роль — Знаю, что там никогда я не был, а если и был, то себе на горе! — от душевной боли морщится несчастно влюблённый, перехватывая меч и сильнее впиваясь струнами из воздуха в кончики пальцев — Я мечусь, как палый лист, и нет моей душе покоя… — слёзы проявляются нежданно-негаданно. Разве они не высохли? Разве вся жизнь и чувства не были выжжены красным огнём? Вскидывая голову к небу, стараясь сдержать прозрачный поток хоть на время, бард иронично смеётся, смотря на округлое небесное светило — Ты платишь за песню полной луною, как иные платят звонкой монетой! — вырывается из его рта, и голова резко падает на грудь, а глаза, смотрящие на опешившего мужчину, светятся обожанием — В дальней стране, укрытой зимою, — Венти сводит брови к переносице, печально улыбаясь своей уставшей ”Королевне” — Ты краше весны... Ты краше весны... Ты краше весны... — и прикрывает глаза от чувств — …И пьянее лета… — лишь звуки перебора струн остаются звучать в этой белой темноте, разливаясь тихой мелодией и неслышными всхлипами по улицам сонного города. Рагнвиндер делает несмелый, почти вынужденный шаг вперёд. Руки трясутся от нервов, а душа раскалывается на части. О чём поёт этот глупый мальчишка? Кого он представляет рядом с ним? И почему песня эта будто и не выдуманная история, написанная, чтобы подразнить отказывающего в обслуживании винокура, а вязкая и жалкая баллада о неразделённой любви да признании? Дилюка шатает от подступающей истерики и непонимания. Он догадки строит и искренне пытается вычленить реальный смысл песни, подрагивая от резкого холодного потока ветра, пока бард не выплёвывает раздражённо слова о снежной стране. Кейа, вздрагивает Дилюк и замирает, тяжело дыша и корча удивлённое личико преданного кем-то человека. Кейа, шепчет он беззвучно, и бард вскидывает голову, обвиняюще смотря на него заплаканными глазами да зло выругиваясь себе под нос. — Просыпайся, королевна, надевай-ка оперенье… —рычит он, жмурясь и выдавливая наконец из себя ровное пение, а не срывающийся на крик шёпот — Полетим с тобой в ненастье - тонок лед твоих запястий! — матеря в душе принца Каенриха и смеясь над тем, как до ироничного идеальна будет выглядеть пара наследника рода основателя Мондштата и наследника павшего Королевства, Архонт плачет, не желая думать о будущем, в которой отдельной историей будут красоваться записи о любви огня и льда — Шелком - твои рукава, королевна, ясным золотом - вышиты перья! — лаская ветром красные локоны со сломленной нежностью молвит бард, представляя на месте воздушных потоков свои руки. Очерчивая магией нежное белое измученное лицо, Венти, смущённо, с болезненным желанием в сердце впивается взглядом в смертные уста — Я смеюсь и взмываю в небо, я и сам в себя не верю... — грустно шепчет мальчишка, с нервным вздохом поднимая глаза вверх, от розовых губ к красным глазам — Подойди ко мне поближе, дай коснуться оперенья…! — молит он, подаваясь корпусом вперёд, будто хочет пасть на колени или подойти сам, откидывая в сторону меч и срываясь ближе к тёплому фарфору — Как больно знать, что все случилось не с тобой и не со мною, — но он лишь сжимает челюсти, останавливая себя от секундного порыва, не замечая и не слыша из-за звона в ушах неуверенных осторожных шагов — Время не остановилось, чтоб взглянуть в окно резное — надрывисто вздыхает он и тут же шокировано охает, сбиваясь, когда щеки касаются тёплые длинные пальцы, не покрытые тканью перчаток, приподнимая его лицо. Дилюк измученно смотрит сверху вниз, стоя ровно, но не устойчиво. Со стороны кажется, будто надменный аристократ осматривает наглого барда, но это не так. Настоящие чувства скрыты от наблюдателей тенью чёлок двух мужчин. Лунный свет мягко обволакивает фарфор, скрывая в покровах черноты красные от невыплаканных слёз глаза короля. И бард истерично подрагивает, играя фальшиво и грязно, теряя контроль над воздушными струнами до тех пор, пока нежный, будто весенняя роса голос не просит «Пой дальше, ветерок». И Архонт поёт. Поёт, трясь лицом о мягкую ладонь и преданно смотря в рубиновые глаза: — О тебе, моя радость, я мечтал ночами! — признаётся он, трепеща под удивлённым взглядом, впитывая чужие эмоции, сохраняя их в памяти на долгое долго, пока память не переврёт, пока позволяют делать это так нагло — Но ты печали плащом одета, — и мальчишка закрывает глаза, запоминая родное тепло, которое будет тешить и держать его на плаву веками, если не больше — Я, конечно, еще спою на прощанье, но покину твой дом... — поглаживания останавливаются, и это как будто чёртов уничижительный знак закончить, прекратить песню и оборвать её на этом моменте. Будто не замешательство, а ответ на все вопросы несчастного и жалкого в своей любви мага ветров. Будто..! Поэтому, со скорбью на лице, бард пропевает последние строчки — Но покину твой дом... но покину твой дом… я с лучом рассвета… — и замолкает, смотря снизу вверх на свою прекрасную фею.