Берлинская кровь 3

      Германия       Вильке сидел на очередном сером заседании. Начальник ругался и грозился всех разогнать и самолично выволочь на улицу, однако все присутствующие — а это человек пятнадцать — в это не верили. Дела шли куда хуже, чем кто-либо мог предположить, и Вильке не торопился что-то предпринимать сверх своей работы. А зачем? Яд у него всегда в кармане, прощальная записка тоже, он готов встретить смерть как подобает. Правда, покончить жизнь он хотел всё же в чёрном костюме, а не в сером, который сейчас на нём. И поэтому чёрный костюм у него с собой. Квартиры нет, но это к лучшему. Имей он такую вот обузу, и умирать не захотелось бы. Все день и ночь в штабе, работы много, и никого не отпускают. Все сошли с ума, или это и так было, просто никто не хотел признавать, что он сумасшедший, или что они все находятся в распоряжении человека, который даже не пьёт?       Совещание закончено, и Вильке отправляется в свой кабинет, уютное место, которое отделено от остального мира дверью.       — Вы куда-то спешите?       — Чёрт! Не успел, — Вильке чертыхнулся. — Генрих Венгер. Конечно, нет... Однако если так подумать, то да! В свой кабинет. Не люблю стоять посреди коридора, заполненного сумасшедшими людьми.       — Вы серьёзно? — мужчина посмотрел на него слегка презрительно.       — Абсолютно, и не говорите, что вы не думаете так же, — Вильке хотел выйти из положения, в котором находился.       — Пойдёмте со мной, — тот берёт его за локоть и буквально насильно тащит в кабинет. Вильке и не сопротивляется. Понимает: это бесполезное занятие. Генрих проводит его в свой кабинет, они проходят по коридорам с еле горящими лампочками и пустыми стенами, которые давят на тебя. А больше всего в этом раздражало Вильке именно то, что они шли как на параде, стуча своими каблуками по паркету. Этот звук эхом отдалялся от стен, и казалось, что его ведут на казнь.       Генрих, тащащий это существо, про себя отмечал: «Каким слабым нужно быть, чтобы бояться каждого звука и каждого шороха?» Он специально повёл в свой кабинет этого несчастного, потому что ещё чуть-чуть, и тот покончит с собой: у него на лице это было написано, когда он выходил, поэтому мужчина желал немного отвлечь его и просто поговорить с ним, дабы немного успокоить, да и ему самому нужно выговориться, а это помогает. Генрих знал, что люди кончают самоубийством вовсе не потому, что им тяжело жить, а потому, что в нужный момент никто не захотел их выслушать и успокоить. Придя, они садятся друг напротив друга, и Генрих достаёт коньяк.       — Я не знал, что вы пьёте.       — Вы думали, я трезвенник? Конечно нет, я не знаю ни одного человека, который бы не начал выпивать, кроме Гитлера.       — Признаюсь, я подумываю о том, чтобы всё бросить прямо сейчас, — Вильке впервые хочет поделиться своими мыслями, которых слишком много в голове, слишком много в душе эмоций и переживаний и они вот-вот переполнят его.       — Вы говорите о самоубийстве? Поверьте, вы только покажетесь слабым. Самоубийство — это всегда побег, но вы ведь не тот человек, который, проделав такой путь, вот так всё закончит, верно? Почему же вы жаждете этого способа побега? Вы пришли сюда, преисполненный мечтами, прошли кучу тестов, кучу физической подготовки.       — А почему нет? Я знаю, что поступаю как трус и предатель, но любой человек сбежит сейчас, если ему, конечно, дорога́ своя жизнь, и он её любит. Мы никогда не находились в любви к себе. Нас всегда заставляют любить кого угодно, но только не свою жизнь.       — Например? — мужчина подал ему стакан с жидкостью янтарного цвета, и тот выпил.       — Например, когда заставляют работать по двенадцать часов в день, потому что зарплата хорошая. Или когда заставляют прятать нас свои истинные мысли, потому что они не подходят под шаблон. Мы всю жизнь гоняемся за идеалом, за идеями, создаём эти идеалы, а потом запихиваем туда невпихуемое. Посмотрите на природу. Она вся разная. Все животные разные, и только мы, люди, всю жизнь стараемся быть похожими друг на друга.       — Но ведь в животном мире есть разные виды.       — У нас национальности. Животные не пытаются присвоить один вид и подчинить все остальные. Да, какие-то виды исчезают, какие-то появляются, но от этого они не становятся похожими друг на друга. Мы же, люди, хотим, чтобы на земле не было других наций, кроме одной. Не было больше одной идеи, не было больше одного вида любви. Почему так мало?       — Может, потому, что люди не хотят путаться? Возможно, мы пришли к тому, что наш мозг не воспринимает более сложную информацию, может, мы настолько упростили себе жизнь, что больше не можем воспринимать что-то многогранное и сложное и стараемся всё упростить? Да, одно дело, когда это делает природа, и заметьте: она ни разу не ошиблась в отличие от нас, от людей, — это другое дело. Думаю, раз мы начали сжигать книги, этому миру осталось не много.       — Как думаете, сколько мы ещё тут продержимся? — вопрос прозвучал резко, и Генрих не знал на него ответа. Он много думал об этом и каждый раз боялся найти на него ответ.       — Я не знаю... — он помедлил. — Дай бог, до конца года. Честно, мне всё-равно. Я не вижу смысла что либо-делать, не от меня это зависит, так какой смысл переживать? — Генрих снова наполняет бокалы.       — Вы правы. Интересно, Пауля уже поймали? Я сомневаюсь, что его вообще довезут до Германии, — Вильке винил во всём свои глупость и неспособность в некоторых ситуациях отказать. Он каждый раз в голове прокручивал воспоминания о Пауле и злился на самого себя, а потом соглашался с собой, что это бесполезно.       — Мы узнаем это скоро: он не стает прятать своего лица. Он не такой.       — Полагаю, что так. Вы что-то глушите в себе?       — Мысли. Их много и они лезут в голову, никак не могу избавиться от них, — тот посмотрел в окно и снова на собеседника.       — Сядьте и напишите их.       — А если они идут в разрез с мнением государства? — мужчина вскинул бровь: человек, сидевший перед ним, казался простым с виду, но оказался сложным внутри, и это зажигало интерес разговаривать с ним ещё и ещё. Глубже и глубже изучать Вильке.       — Всё-равно пишите. Нам нечего больше терять: мы на самом дне, и разгребать это уж точно не нам. Мы в любой момент можем встать из-за стола и уйти с праздника под названием «жизнь».       — Кстати…       — Что? — Вильке, до того плавающий где-то в другом мире, очнулся.       — Агент, отправленный за Паулем, был сегодня застрелен в Париже, — вам придётся ехать вместо него.       — Что? — Вильке был поражён. Чёрт, это не входило в его планы. — Но я... Явно не тот, кто справится с этой задачей, к тому же я уверен, у вас есть кто-нибудь ещё... — он надеялся слинять.       — Нет, и я не хочу использовать слишком много людей в этой операции. Поэтому завтра утром вы уезжаете, — Генрих давил, сроки поджимали.       — Будь по-вашему.       Мужчины обменялись взглядами. Оба чокнулись и осушили стаканы, каждый думал о своём. Позже Вильке поблагодарил Генриха за проведённое время и пошёл в свой кабинет, думая про себя. В коридоре тихо и одиноко, только слышно, как двери закрываются на первом этаже. Ощущение мёртвости и дикой смерти, которая гуляет по этажам и ищет, кого бы взять с собой. Вильке ускорил шаг и, закрыв двери, достал из ящика чистый лист и принялся печатать на машинке свои слова, которые хотел сказать миру сейчас.