тонкие слова

      Кресло обтянуто красной пыльной тканью, сиденье и подлокотники сильно потёртые, и дерево угловато прорезается сквозь истончившуюся старую обивку. Бурые пятна крови на тёмно-синих брюках Кастиэля неприятно липнут к ладоням, но Дин всё равно хватается за его испачканные бёдра и прислоняет лоб к колену, вздыхая. Нос утыкается в стрелку на ткани, но Дину ещё неспокойно. Кас гладит его за ушами. В разбитые окна пробивается розоватый свет, и оранжевая полоска закатного солнца красит тонкие облака.       Хочется плакать.       Дин сжимает ладони, и Кас, одновременно с этим, впивается в отросшие волосы на его затылке, не специально царапая кожу головы отросшими ногтями, наклоняется губами к прядям и дышит запахом пота, соли, пороха и крови. Дин хочет, чтобы за рёбрами болело меньше, чтобы не сжималось так отчаянно, и не знает хочет поднять лицо или остаться так.       Кас решает за него, шепча ему в висок и перебирая волосы грязными пальцами. Горячая щека прижимается к нему, и Дин боится даже шелохнуться. Дин боится разрыдаться у Каса в коленях. — Не поднимай голову, пока не поднимай, — лихорадочный хриплый голос топит Дина, и он опускается на дно, жмурясь. Губы Каса мокрые и оставляют красные разводы на лбу, висках, ушах и маленьком участке шеи, до которого Кас может дотянуться.       Липкие поцелуи в крови и грязи, и Дин чувствует себя живым. Цепляясь за рубашку Каса и наматывая его галстук на кулак, Дин прижимается к лицу Каса, нос к носу, и чувствует, как внутри горит. Голубые глаза его друга прожигают плоть и смотрят на Дина, на его душу. Зрачки пожирают зелёную радужку, адреналин разгоняет кровь, и в затылке пульсирует. Дин не зажмуривается, ведя губами по уголку рта и щетине. Дин чувствует жизнь.