Мы встретимся снова

За окном расцвёл светлый и тёплый май. Яркое солнце отогнало от себя все белоснежные и пушистые облака, гонимые по лазурному полотну лёгким ветерком. Воздух пропах тонким ароматом цветов и душистых трав, которые только-только очнулись от сна ранней весной и теперь во всю цвели и пахли. Купаясь в ласковых солнечных лучах, бутоны тюльпанов и ромашек выглядывали из-за зелени неухоженных полей и на многочисленных клумбах, за которыми уж несколько лет никто не ухаживал. Теплая и несколько душная погода держалась всю последнюю неделю и радовала уставшие от вечной серости пасмурного неба глаза, которые теперь от непривычки щурились от ослепляющего света. И всё вокруг за минувшие несколько жарких дней ожило: в небе защебетали неугомонные птицы, песнь которых слышалась из-за поля в лесу; яблони снова расцвели, как из года в год цветут всегда, одеваясь в белоснежные шапки из маленьких нежных цветочков. Лепестки их, срываемые порывами ветра, кружились в воздухе, мучительно медленно падая в траву сада. Тот стоял в молчаливой тишине и умиротворении весеннего утра в ожидании скорого наступления шумного лета. Яблоневый сад уж несколько лет как запустили. Одинокий и никому не нужный, он весь зарос маленькими саженцами, которые настойчиво тянулись как можно выше из желания выбраться к солнечному свету из-под крон деревьев. Майские грозы в этот раз обошли стороной округу, и в воздухе витала поднятая вихрями сухого ветра пыль, которая оседала на одежде и мешала дышать полной грудью. Наверное, это единственный неприятный момент, что был замечен из всего очарования сегодняшнего солнечного дня. И всё же вряд ли это могло бы испортить чудесное майское утро. Откуда-то из-за сада слышится неуверенный хлопок двери и кажется, словно от резкого шума, который нарушил тишину и покой вздрогнувших яблонь, всколыхнулась вся округа. Вот только за резким ударом дверцы слышатся и шаги по ступеням. Щурясь от яркого света и окружавшего его ослепительного сияния солнца, из-за деревьев осторожно показалась мужская фигура. В свободном пиджаке, в белоснежной и вместе с этим до безобразия мятой рубашке и строгих брюках тот кажется слишком тёмным и мрачным на фоне цветущих яблонь и голубого неба. Потерянно осмотревшись, парень выходит из тени поместья на едва гнувшихся от слабости ногах и нервно стискивает в руках какую-то изрядно потрепанную книжку. Он всё с подозрением посматривает в сторону двери обратно в тёмный дом, явно желая скрыться в своей пещере вновь от слишком шумной для него улицы, но в итоге угрюмо хмурит брови и поджимает губы. Снова май. Знал бы хоть кто-нибудь, как ему ненавистно и вместе с этим любимо это время года... Вот только покидать собственный дом так не хочется. Русые волосы тут же взъерошивает неугомонный ветер, который намеренно толкает Захара в спину дальше по пыльной дороге куда-то навстречу свету и ослепляющему солнцу. Он тяжело вздыхает, ссутулившись словно бы от тяжёлой ноши, которая вмиг обрушилась на его плечи, и все же горделиво выпрямляется, чтобы крепче обхватить книжку своими руками и широкими шагами направиться мимо заросшего сада к видневшейся вдали деревне. С надеждой посмотрев в сторону вот уже несколько лет как пустующей конюшни, он недовольно фыркает и идёт дальше. Пыль оседает на носках его и без того запачканных ботинок, витает в воздухе. Солнце припекает русую макушку, не скрытую хотя бы шляпой, и приветливо щекочет своими лучами бледные щёки. Захар недовольно щурится, пытаясь хоть отвернуться от него, и только ускоряет собственные шаги, явно куда-то очень сильно торопясь. А может просто желая скорее вернуться в заколоченную комнату, где вновь можно будет почувствовать себя в безопасности и в хоть каком-нибудь уюте. Птицы просносятся над его головой, улетая куда-то за встретившееся по пути поле из цветов. Парень шагает по колее только лишь скорее, недовольно опустив голову и глядя себе под ноги. Вокруг всё слишком яркое, слишком шумное, но стоит признать, что даже дышится ему здесь легче, чем в пыльном поместье. Он уж и успел отвыкнуть от гомона улицы, окружив себя одиночеством и компанией разве что человека, которого ненароком приходилось видеть каждый день в зеркале. Захар пытается поднять голову, прижимая ладонь ко лбу, как козырёк, чтобы понять, как далеко ему ещё идти, но ненароком спотыкается и чуть не падает плашмя на пыльную дорогу. Он громко чертыхается себе под нос, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие, и случайно наступает на цветующую в поле ромашку, когда сходит с колеи. Глядя на неё с искренним удивлением, он осторожно осматривается. – И с каких это пор тут так много ромашек стало расти?.. – сам себе удивляется он, находя себя в огромном ромашковом поле, в которое клином уходила его дорога. Над цветками кружат бабочки, где-то вдали стрекочут кузнечики и поют соловьи, но ответ ему так никто и не осмеливается сказать. Ефремов недоверчиво косится на ромашки и садится на корточки. Его губы непроизвольно дрогнули в неуверенной улыбке. Он сомневается пару мгновений и всё же, осмотревшись, принимается наскоро рвать маленький букетик. В поисках белоснежных цветов покрасивее Захар идёт дальше по дороге и оставляет ромашковое поле в покое только тогда, когда такое огромное количество цветов стало трудно удерживать в ладони, а само белое поле осталось позади. Вдали виднеется шумная в столь ясный и солнечный день деревня, утопающая в смехе детей и голосах счастливых крестьян. Издалека видно, что многие работают в поле, распевая песни; дети носятся друг за другом перед домами, а некоторые рабочие, утомившись, улеглись вздремнуть под деревом. Ефремов крепче сжимает букет в своей руке и, так и не дойдя до деревни, сворачивает на маленькую тропу, которая уходила куда-то далеко в молодую рощу. Минуя деревья и от явного волнения ускоряя шаг, парень едва заметно вздрагивает, когда в тени берёз и тополей издалека видит кресты, торчащие из земли. Они обугленными деревяшками то тут, то там мелькали среди зелени деревьев. Вокруг кладбища царила прохлада и тишина, нарушаемая только ласковым шелестом листвы. Захар петляет мимо перегородок, изредка путаясь в высокой траве. На пути встречается множество брошенных и забытых могил, покосившиеся кресты и безымянные бугорки, под которыми навсегда были похоронены люди. Многих из них клялись помнить долгие года, вот только явно не к каждой могиле соизволили явиться хоть чтобы покосить траву или повязать на перекладине креста платок. Пройдя почти всё кладбище, Ефремов на мгновение замирает на месте, когда карий взгляд ненароком натыкается на до боли знакомый крест, спрятавшийся на самом краю кладбища у многолетнего дуба. Плечи парня опускаются вновь, а глаза застилает пелена искреннего сожаления и нежности к воспоминаниям, которые мельком проносились перед глазами и виделись ему повсюду. Почти полгода минуло с последнего его визита сюда и уж несколько лет со смерти того, о ком всё ещё ночами волнуется сердце и тоскует он сам. Он рвется наведаться сюда каждый день, вот только всегда откладывает, потому что ему всё ещё больно осознавать такую простую и понятную истину, что человека уж несколько лет нет рядом. Незаметно для себя улыбнувшись, Захар медленно подходит к стоящему на краю кладбища дубу, который скрывал в своей тени безымянный крестик с затертой временем табличкой. – И всё же долго меня здесь не было.. – шепчет словно бы сам себе парень, и его шепот тут же подхватывает ветер, унося куда-то в даль кладбища. Он осторожно подходит ближе к кресту и оставляет нарванный по пути букет ромашек, который белым пятном мерцал среди зелени кладбища, где сейчас было так тихо и спокойно. Окинув взглядом зелёную траву, Захар садится у поросшего какими-то травами бугорка, нисколько не жалея ни штанов, ни белоснежной рубашки, и бережно проводит ладонью по потертой обложке книги, которую положил на колени. – Я почти исписал его. – с сожалением поджимает губы парень и открывает книгу, которая оказалась дневником, на последней странице. Она была почти полностью исписана его небрежными каракулями и до конца оставалась всего какая-то жалкая строчка. – И всё никак не знаю, что написать ещё и как закончить последнюю страницу. Уже который май встречаю без тебя, а всё не меняется ничего. – бормочет Ефремов. Он часто говорит, сидя именно на этом месте, потому что ему кажется, что он всегда будет услышан и принят, какую бы глупость не сказал. Может, очень легкомысленно полагаться на это, но ему так не хватает чужого голоса и ощущения присутствия кого-то рядом, что ему стало глубоко плевать на это. – Наверное, она так и останется пустой. – хмыкает Захар, тяжело вздохнув. Он бережно пролистывает свой дневник с тоскливой улыбкой и ненароком утирает скопившиеся у уголков глаз слёзы, которые крупными каплями побежали по щеками и принялись безудержно капать на самую первую страницу. – Я так устал, Арс. Забери меня к себе. – взахлёб шепчет Ефремов и прикусывает губу, зажмуривая глаза. Он прижимает книгу к своей груди и глухо всхлипывает, чувствуя, как ещё не утихшая с минувшими годами боль сковывает его сердце и сжимает в своих когтях так сильно, что становится сложно дышать. Ему тошно от одиночества. Он так зол на всех, что готов разрыдаться от бессилия у могилы того, кто смог бы спасти его, но только и может, что незаметно вытереть случайные слёзы съедающей его изнутри тоски и прижаться к кресту в последней надежде, что вот-вот станет легче. Ветер что-то успокаивающе шепчет ему на ухо и треплет по волосам, уговаривая задремать, пока солнце, которое бликами падало на землю через прорехи в кронах деревьев, так и не могло его достать. Захар вдыхает майский воздух полной грудью, болезненно вздрогнув, и медленно успокаивается. Всё его тело окутывает усталая нега, приковывающая к месту. Птичье пение становится всё дальше, скрываясь вдали; а ветер оставляет его в покое, промчавшись мимо. Вокруг только молчаливые кресты, да мелькавшие в тени стрекозы и бабочки. Ефремов ненароком расслабляется, стараясь отречься даже от тишины и уйти в собственные мысли, и совсем не замечает, как заваливается в бок, засыпая. Вот только манящая своей сочной зеленью мягкая трава так и не дожидается его, потому что парень неожиданно приземляется головой на что-то твёрдое и холодное, что отнюдь оказалось даже не крестом или стволом дуба. Его окутал аромат спелых яблок, ромашек и цветущего мая, который почему-то только сейчас ощущался им во всей своей красе и каждой частичкой души. Захар сонно приоткрывает глаза, натыкаясь размытым взглядом сначала на воротник белой рубашки, а потом и темные волосы, пряди которых щекотали его нос и заставляли морщиться от желания чихнуть. Вот только всё, что может сделать парень, это замереть, словно его сковали тяжёлые цепи, и медленно поднять взгляд от чужого плеча чуть выше, чтобы наткнуться на некогда забытый, но такой родной профиль. Ефремов неверяще вглядывается в его черты, боясь поднять голову с плеча, лишь бы тот не исчез вновь навсегда, и в последний момент замечает, что друг держит в руках принесённый им накануне букет ромашек, который внимательно рассматривает и поправляет кое-где погнувшиеся стебли. – Арсений?.. – шокированно и с мнимой надеждой слетает с его губ столь ненавистное, но в то же время горячо и преданно любимое имя. Захар беспомощно смотрит, как Мариевский в ответ только улыбается тепло и прижимается щекой к его макушке, продолжая молча перебирать в руках ромашки и почти его не замечая. Ефремов чувствует, как его начинает трясти от сдерживаемого потока чувств и тысячи так и не сказанных некогда слов. Арсений сидит рядом всё такой же, как несколько лет назад. Совсем как живой, только до ужаса холодный и бледный. – Я сплю? – нервно выдыхает русоволосый парень, на что сидящий рядом друг фыркает и утвердительно кивает. – И совсем скоро проснешься вновь. – бормочет Мариевский с каплей тоски в собственном голосе, зачем-то доставая из букета самый красивый и большой цветок, который принимается внимательно рассматривать и крутить между пальцами. – И ты снова оставишь меня? Я хочу с тобой. Пожалуйста! – нервно просит его Захар и хочет было обхватить друга своими руками, но ладони были слишком тяжелы и никак не поднимались. Всё, что он мог, это с застывшими слезами в глазах смотреть и запоминать почти стершиеся из памяти черты чужого лица. – Дурак ты, Захар. Успеешь ещё. – мягко бормочет Арсений, и его слова утопают в шёпоте ветра и шелесте листвы. Он осторожно отстраняется и заправляет белоснежный цветок за его ухо. Ромашка тут же путается в коротких русых волосах. Мариевский улыбается, глядя, как бессильно пытается поднять руки Захар, и обнимает его сам перед тем, как проститься вновь. Он осторожно проводит ладонью по его лопаткам, словно бы забирая всю душевную боль себе и давая свободно выдохнуть. Ефремова с ног до головы окутывает жуткий холод, но он только с горечью поджимает губы и опускает свой взгляд, так и не сумев обнять друга в ответ. – Просыпайся. Уже пора. – словно бы уговаривает его Арсений, пригладив выбившуюся прядь русых волос. – Когда-нибудь мы ещё встретимся вновь. – Обещаешь? – бессильно шепчет Захар, чувствуя, что чужой голос становится всё тише, а объятия всё слабеют с каждым мгнвоением. – Обещаю. Я не знаю, когда и где, но встретимся. – едва слышно доносится откуда-то издалека до Ефремова, когда он вновь приоткрывает глаза. Лёжа почти в обнимку с крестом у безымянного бугорка, парень осматривает размытые деревья перед глазами и медленно приподнимается на траве вновь, садясь ровно. Он потерянно хлопает ресницами, чувствуя, как падает ему на колени запутавшаяся в волосах ромашка. Вздрогнув от неожиданности, Захар берет в руку цветок и смотрит в ту сторону, где некогда лежал букет, который сейчас бесследно пропал. Всё ещё пытаясь глазами найти всего пару мгновений назад сидевшего рядом на траве друга, он разочарованно выдыхает и дрожащими руками закрывает на пару минут себе глаза, чтобы вновь ощутить фантомные прикосновения и услышать где-то в дали шепчущий голосом Арсения ветер. Он разочарованно открывает глаза вновь, зарывшись тонкими пальцами в собственные волосы, чтобы заставить себя поверить в реальность и скорее забыть этот глупый сон. Захар едва слышно скулит от тянущей боли в груди от одного только образа такого живого и улыбчивого Арсения, который так и стоял перед глазами. Он, пошарившись рядом по траве ладонью, неосознанно поднимает с травы лежавший неподалёку дневник. Открыв его на последней странице, Ефремов ненадолго замирает на месте, несколько раз перечитывая огромными от испуга глазами написанную не его рукой последнюю строчку в самом конце страницы. Буквы, которые столь разительно отличались от его собственного почерка, складывались в всего пару слов, которые так больно отдавались ударами по самым уязвимым местам. « До встречи одним светлым днём. »