Остроконечное копье

Ступить шагом вперед, а нога съедет по камням, скользнув подошвой по колючим грудам, и ты упадешь спиной прямо на колющий душу гравий с несчастным стоном. Твои руки пройдутся по ним, не разобрать что за породы под пальцами, но точно не нежное что-то, а один из камней скользнет в рукав, и тебе придется теребить рукой, чтобы его прогнать. Снитч в руке молчит, как загнанный зверь, а его хрупкие крыльца прижимаются вокруг твоих пальцев, обнимают будто. Ты подносишь его ближе к глазам и понимаешь, что прекраснее предмета в твоей жизни не бывало, что золотой, истинный, но сейчас совсем грязный, очень идет таким реликвиям. Твои измазанные в чужой не высохшей крови пальцы прижимают снитч к твоим губам, и ты дыханием раскрываешь его. Ты удивляешься, когда крылья начинают трепетно болтаться; ты выпускаешь его растеряно и смотришь, как тот парит в воздухе пару мгновений, а потом мягко опускается в твою раскрытую ладонь. Твои глаза пару мгновений следят, как средина вычурного рисунка начинает раскрываться и застываешь, когда замечаешь там камень. Ты неуверенно рассматриваешь его красные грани, пока, наконец, не решаешься протянуть к нему пальцы. Камень вспыхивает и тебе приходится зажмуриться от его света. Когда ты сквозь веки замечаешь, что тот успокоился, ты открываешь глаза и аккуратно приподнимаешься на локтях, понимая, что дальше находиться в горизонтальном положении становится глупо. — Гарри, — звучит неожиданный голос с улыбкой в стороне, и ты резко поворачиваешься ему навстречу. И то, что ты там видишь, заставляет тебя выронить из пальцев снитч-камень. Вокруг стоят все они, ушедшие, погибшие, отошедшие, покинувшие тебя. Что-то сжимает твою грудь и твое дыхание перехватывает. Сириус, Ремус, мама и папа, твои все, те, кто давно стали чем-то большим. Северус. Твои губы резко сжимаются в одну полоску от тоски и нежности, а он смотрит тебе в ответ своими бесконечно темными глазами. Они все молчат, только Лили подходит к тебе первой и тебе приходиться разорвать с ним взгляд. Мама прекрасна, ее зеленые глаза завораживают, в цвет твоим, но у нее они более насыщенные, совсем живые и без полосок серого оттенка, как у тебя на краях радужки. Ее руки эфемерны, и хоть она тянет с гордостью к тебе их, но только холод ощущается над твоей макушкой, где она замерла. — Мы гордимся тобой, Гарри, мы очень гордимся тобой, — шепчет она и тебе совсем неловко видеть в ее глазах слезы. Такое лицо не должно плакать, даже если от радости и любви. Джеймс подходит и кладет ей на плечи свои руки. Его глаза полны необъятной отцовской гордыни, хоть ты и совсем не знаешь, как та должна ощущаться. Сириус и Ремус становятся по другую от тебя сторону и ты не можешь вымолвить ни слова, когда они вдвоем смотрят на тебя с одинаковым упоением и одобрением. Северус оказывается перед глазами, его руки как всегда скрещены на груди, но он делает шаг к тебе и выдыхает, прикрыв глаза. Может, ему совсем неловко находиться здесь, среди своих совсем не друзей, но он не может не быть. — Т-ты… — шепчешь ты и запинаешься от раздирающих тебя слез. Сказать правду, огласить случившееся у тебя не выходит. Горло сжимается, печет и колит. И тебе очень хочется верить, что влага на глазах — не слезы. Когда он опускает руки, подходит еще ближе, а потом садится перед тобой на колени, подымая свои пронзающие глаза на тебя, оказываясь всего совсем тебя выше, ты чувствуешь, как телом проходит страх, несогласие и противоречие. Нет. Это не правда. Хочется сказать тебе, много чего хочется. Хочется закричать на него, что тот не дождался, не одумался, бросил, не смог, но все встает поперек горла невыносимым комком. Ты тянешь к его лицу руку и не удивляешься, когда чувствуешь его реальность. Тебе хочется разрыдаться в его мантию, намочить ее слезами, чтобы тот понял твое горе, тебе хочется сгрести его в охапку и встряхнуть так сильно, чтобы тот ожил, но ты не делаешь ничего, кроме как отчаянно касаешься одним пальцем его холодной впалой щеки, и жмешься к его груди и выдыхаешь его шее, дрожишь в его руках, когда он оплетает твою разрывающую боль. Тебе хочется, чтобы они не смотрели, и сквозь застилающую пелену ты лишь видишь зеленый лес, а под щекой все еще ощущаешь его ненастоящее тепло. — Я не позволю, — шепчешь ты глухо, — я не позволю тебе уйти. Слышишь? Ты комкаешь его мантию и громко всхлипываешь, когда он упорно молчит, обнимая тебя и гладя твою спину. Тебе хочется закричать, но выходит только хрип, тебе хочется разрыдаться, но выходит лишь судорожный скулеж и бесконечный поток спокойных слез. Он не слышит ничего. Он таков, будто и нет тебя. Будто никого он в руках не держит, и нет дрожащей кожи под его пальцами. Ты смотришь в эту тьму его мантии и не можешь сдержать слов. Слова бьются о его одежду, но их никто не слышит, ведь того и вовсе нет. Связь утеряна. Ты прижимаешь свои пальцы, пытаясь остановить кровь, но та упорно стекает по пальцам, бьется сквозь них. Ты смотришь на кровь, как стекают дорожками красные струи, не замечаешь, как собственное лицо окрашивается холодом и влагой. Ты мотаешь головой, ты не хочешь, не позволишь, нет. Ты жмешься к нему, дрожишь несчастно, глотаешь его воздух, будто так станет легче. Кому — не ясно. Ты даришь ему свой воздух, ты примыкаешь своим лбом к его, и тебе больно, тебе плохо, тебе невыносимо. Его шепот достигает твоих ушей, его воздух щекочет твои волосы и шею, но ты трешься носом о его лицо, потому что не хочешь ничего слышать. — Гарри… Гарри… — его руки дрожат, и ты не хочешь ощущать эту слабость, ты не хочешь видеть, как тот слабеет с каждой секундой. Ты ничего… Ничего не хочешь больше. Но руки против воли ползут его телом, ты глотаешь слезы, хрипишь тихо: воздуха мало, он сырой и неприятный. А руки ищут по его карманам, ныряют под слои одежды и ты не вздрагиваешь, когда под пальцем натыкаешься на его грудь. Тебе хочется жаться к нему, тебе хочется отдать свое никудышнее дыхание, лишь бы у того было, лишь бы тот жил. Ты ищешь, роешь, перебираешь, ты скулишь, как побитый зверь, схватив его за вторую руку. Пальцы сами нервно обхватывают его запястье, сами находят бьющееся неуловимой жизнью место, ты прижимаешь к нему палец, чтобы ощущать, слышать и чувствовать. Надеяться. Стираешь слезы рукой с флаконом и шепчешь, шепчешь, мотая головой, доставая эту несчастную деревяшку, воткнутую в твое спасение своими дрожащими мокрыми руками. Рука уходит, запястье выскальзывает и падает, а ты жмешься со стоном к нему, припадаешь губами, спасаешь его, себя, вас. Ты выныриваешь и делаешь глубокий глоток такого мерзкого тебе воздуха. Дышишь тяжело, будто бежал, а под твоими руками его мантия, под твоими щеками твои же слезы. И ты не отпустишь, ты не позволишь… Никому. Его. Забрать. Все тает. Медленно тает, утекает, ускользает. Нет, нет. Ты комкаешь его мантию, но он ускользает, ты жмешься, тянешь, дышишь, глотаешь, кричишь, глухо, отчаянно, с болью, со стоном. С кровью. Нет! Нет! Нет. Нет… Пожалуйста, нет… Ты плачешь. Ты снова плачешь, как потерянный мальчик, как глупое дитя, брошенное, ненужное. Ты плачешь, плачешь тихо, а внутри все разрывается, но ты держишься, держишься, чтобы только не навредить, чтобы тот не считал тебя слабым. Ты плачешь и обнимаешь его за шею. Холодную, мрачную, скользкую шею. Родную, лучшую, прекрасную. Спасение. — Слышишь? Слышишь?.. Твои рукава испачканы, твои руки в крови, твои пальцы мокрые и скользкие, ты оставляешь на них свои слезы. Ты вдыхаешь через нос. Глубоко, медленно, ещё раз. Ты выдыхаешь, ты жмешься обратно губами, целуешь его, целуешь то место на шее… пустое, чистое, но ты машешь головой, отгоняя слезы, снова целуешь. Ты не дашь ему уйти. Никогда. Он не посмеет. Никто. Не посмеет. Забрать. Давно ли стало наваждением то, что ты так отчаянно находишь в нем конец? Что тянешься к нему, спасению, будто тот — единый, других-то и больше нет совсем. Ты сжимаешь в своих руках его, потому что так ты даришь себе веру. Ты окропляешь себя ею, и того, маленького, что совсем в неверии. Когда-то отец смог прийти к тебе, скользнув сквозь время через твою старшую на пару часов палочку. Так и сейчас: ты был готов дать своему молодому несчастью искреннюю веру. Что все не зря, что есть и в мире смысл для сражение. Сплошное кто, оно же и спасение. Он молчит, будто слов нет, нечего сказать — иди. Вперёд иди. Все тянешь руки в дырочки сплошных дарений, ведь ря́дом те, не отберут смертельные владения. Но ты не хочешь. С упоением шагаешь в бездну, лишь бы только был там он. И странно это все. Искра́ и наваждение. Но разве важным может это быть, раз ты с ним, навсегда и всё? И сколько лет проходит от неверья, сколько минует сладких дней, полных невыносимого успокоения, когда с тобою рядом он? Стоишь ты здесь, держа в руках мгновение и понимаешь: вот он, вот. Твой ярый день спокойного падения, лишь только б в руки, только бы в его.