Mudblooder

      И почему человеческая судьба столь несправедлива?!       Кажется, будто всё, что было тебе дорого, по иронии судьбы будет под огромной печатью из тысячи запретов. Под огромным железным замком из тягот, обязанностей и моральных устоев, которые идут вопреки собственным чувствам и порывам.       Порывам юности, конечно же.       Как и всегда твердил мой отец — я должен быть неподвластен им, но, как назло, они вновь и вновь манят меня к себе, одолевают расшатанную волю и топят в омуте прекрасного, даря эйфорию, и вместе с тем, я утопаю в глуши сомнения и разочарования в самом себе.       Снова не смог сдержаться.       Снова влип в очередную передрягу.       Только на этот раз я влип по-крупному. Теперь все мои достижения, весь мой статус, авторитет, уважение — всё стоит над пропастью. Бездной, которая поглощает одним своим видом, пожирая в несоизмеримой мгле, оставляя после себя лишь пустоту. И вот-вот всё рухнет вниз.       Подумать только, из-за кого... Из-за этой дерзкой девчонки!       Сижу здесь, буквально на виду у всех — смотри не хочу. Подставляю под удар свою репутацию, свою честь, своё, чёрт возьми, доверие, которое я только-только начал восстанавливать в глазах отца.       Отец...       Я уже представляю, с каким осуждением он посмотрел бы на меня в этот момент...       Мне уже начинает казаться, что из того мрака, окружающего меня со всех сторон, я вижу знакомый сверлящий взгляд. Пронзительный взгляд холодного металлического оттенка, что смотрел насквозь, видел всё твоё грязное нутро, замечал каждую твою оплошность, заставлял чувствовать себя ничтожеством.       Я так хорошо знал этот взгляд...       ...что даже порою стал узнавать его, глядя в зеркало.       Сколько всего я поставил на кон? Абсолютно все свои ценности, всё то, что выстраивалось годами, может повалиться из-за одного неудачного движения, как карточный домик?       Верно…       А главное — зачем я это делаю? Не могу опять отмолчаться? Не могу вновь тихо наблюдать со стороны за тем, как она просто умирает в этой треклятой больничной палате?       Нет, не могу…       Я не могу не подойти и просто не взглянуть на то, чего так жаждал на словах.       Подумать только… Совсем недавно с насмешкой говорил Крэббу с Гойлом о том, как было бы хорошо, если бы её первой постигла эта участь. Представлял её окровавленное тело, найденное в стенах школы. Содрогался в опасениях, боялся, и всё же, не мог прекратить размышлять об этом.       А сейчас даже представлять не надо...       Ужаснейшая судьба!       Я не могу повлиять на исход событий, не в силах даже открыто подойти поближе и защитить её. Лишь из тени пристально наблюдаю, охраняя её тело от того безжалостного создания, что сотворило с ней такое зло.       А возможно, я просто так пытаюсь заглушить муки совести...       Ведь кого я, Мерлин бы меня побрал, могу защитить, если даже признать факт своего присутствия здесь не могу?       И зачем ей нужно было доводить дело до такого?! Ну вот, скажите на милость, для чего ей было нужно лезть в это болото с грязнокровками и Тайной комнатой?! Сидела бы в своей библиотеке, читала свои заумные книжонки днями напролёт, и всё было бы хо-ро-шо. Ну почему она опять никого не послушала, почему опять всё сделала по-своему?       Грейнджер, Грейнджер, Грейнджер... Слишком Грейнджер, её не изменить.        И именно от этого на душе становится ещё паршивее.       Она сейчас довела себя своим упрямством и любознательностью до состояния полусмерти. «Типичная гриффиндорка» — с моих губ слетает ухмылка, что уже спустя секунду растворяется, тает, как воск в огне, и лицо вновь становится серьёзным, угрюмым.       Да уж... Типичная гриффиндорка, типичная грязнокровка, типичная Грейнджер…       Смотрю пристально на неё.       Сейчас мои рассуждения витают вокруг этого создания, которое даже человеком назвать сложно. Я не могу поверить, что совсем недавно это лицо было живым... Смотрю и не верю, что это — она. Нет, ну не может быть такого! Это лицо слишком серое, глаза слишком тусклые, вид изрядно мрачен — точно кукла!       Однако, долго врать сам себе не могу — постепенно в глаза бросаются детали, свойственные только ей, и от этого готов завыть: уж лучше бы я сейчас облегчённо осознал, что это всего-навсего какая-нибудь посредственная когтевранка, пуффендуйка или слизеринка... Да чёрт с ним, с факультетом — кто угодно, только не она!       И всё же, как я уже успел подметить, судьба — несправедливая, ироничная, жестокая дрянь, которая всегда всё делает назло.       И именно поэтому сейчас я вглядываюсь в знакомое лицо и нагло вру сам себе, что не узнаю привычный взгляд, привычные глаза и то самое привычное лицо, которое обычно презрительно выплёвывает: «Малфой», как только видит мой силуэт, идущий вдоль коридора.       Всё так привычно…

Было.

      Я едва протягиваю пальцы к замершей руке, пытаясь скрыть лицо в полумраке палаты. Не знаю, что творю, тело предательски всё делает само. Несоизмеримое ощущение неправильного, которое перебивает запах её духов…       Дотягиваюсь и всё-таки чувствую холод, исходящий от её запястья, однако руку словно ударило током. Но даже так я не спешил её убирать. Пальцы подрагивают от прикосновений, от осознания того, что же я делаю... Касаюсь своими чистыми пальцами её маггловской кожи, такой недостойной и паршивой, такой несовершенной и...манящей.       Окидываю взглядом фарфоровое лицо. Про себя горько отмечаю, что впервые вижу эти уста молчащими. Одновременно был бы готов сейчас рассмеяться, но на душе становится лишь хуже. Лицо было перекошено в ужасе, глаза широко раскрыты и смотрели куда-то вдаль, а я сам пугаюсь собственным мыслям.       Кто спасет её, других грязн...магглорожденных и Хогвартс в целом, если главные герои нашей школы — два идиота?! — Ты им так нужна... Ты нужна мне... — тихо шепчу я, едва надеясь услышать ответ. Впрочем, на что я рассчитываю? Его всё равно не последует...       Взглядом плавно перехожу к глазам, к тёплым карим глазам, в которых сейчас, увы, не разглядеть было жизни. Они тонули во мраке ночной палаты, едва переливаясь огоньками свечи, и из-за этого походили на стеклянные. Раньше я видел в них лишь гнев и ненависть, в то время, как сейчас они были непривычно спокойные, пустые.       Я бы многое отдал, чтобы сейчас увидеть в них былую ярость, которой она всегда поливала меня за то, что посмел так с ней обращаться. Но я никогда не признаю того, насколько больно видеть ненависть, которая мелькает в дорогих мне глазах, когда она смотрит на меня.       Которую она дарит только мне...       Взор переходит к волосам, чувствуя тяготы её взгляда, пусть и неживого. Свет играл в шоколадных кудрях, что были небрежно разбросаны по белоснежной подушке и больше не подпрыгивали в такт её вечно поспешным шагам...       Вообще больше ничего в ней не выдавало прежде живого человека.       Даже тонкие розовые губы при свете свечи казались мертвенно-бледными, излишне тусклыми, словно неживые. Складывалось впечатление, будто вся она была целиком и полностью сделана из гипса или глины каким-то очень талантливым скульптором, которому, увы, не удалось сотворить главного.       Сделать еë живой.       И мне сейчас было как никогда больно осознавать реальное положение дел.        Казалось, будто лишь я один понимаю, насколько велик риск того, что она больше никогда не откроет глаза, что чёртова змея всё-таки найдёт и добьёт еë, придушит ночью в этой палате, пока меня не будет рядом.       И когда никто не сможет ей помочь...       Я неосознанно уже представляю, как Василиск в один из таких же тусклых вечеров вернётся. Представляю, как огромные клыки прокусывают бледную кожу и комната вмиг окрашивается в бордово-красный цвет, пачкая всё тёплыми струями «грязной» крови. Всё вмиг станет алым, забрызгав белоснежные стены, кровать, пол. А онемевшие губы так и кривятся в немом крике, который застрял в горле, как можно ближе к её застывшему в оцепенении сердцу. И больше никогда его никто не услышит.       Навеки в этой палате...

...Но я не дам этого сделать, клянусь!

       Я буду рядом до последнего, буду здесь, когда некому будет за ней присматривать. Буду её тенью, ангелом-хранителем, что стоит рядом до последнего…       Но...       Никто не должен был знать, что я здесь. Ни Поттер, ни его дружки, ни слизеринцы.       Никто.       Едва меня терзает мысль, как же всё-таки несправедливо меня подставила дрянная жизнь — сидеть сейчас, содрогаясь в самых страшных мыслях, с опаской наблюдая за столь небезразличным мне человеком и понимать, что я даже не могу никак повлиять на её жизнь.       Да и к чёрту то же влияние, не смогу никогда открыто даже признаться ей! Быть в одном помещении с ней — вот мой потолок!       В то время, как её полоумные приятели просто-напросто могут позволить себе забыть о ней.       Как часто они её навещали? Один раз или два? Я всегда лишь молча наблюдал за этим, не пересиливая себя даже напомнить им о Грейнджер, которая сейчас лежала в полумёртвом состоянии. Видел, что им плевать, и это лишь разжигало жгучую ненависть к ним.       А может, это была зависть…       Такая банальная, заурядная, но сильная, до стиснутых зубов, а в глазах бушевала буря эмоций. Ведь я знал: даже так, она будет невероятно рада им, подобно ребёнку, станет бросаться в объятия, словно видела их в последний раз…       Они могли себе позволить забыть о ней.       И это лишь бесило, добивая сокрушительной несправедливостью.       Однако.       Кошмарное лицемерие с моей стороны, и всё же... Пусть это и ужасно, но мне даже на руку то, что они далеко не всегда рядом с ней.       Иначе, что бы я делал, будь они сейчас здесь?       Впрочем, сюда я пришел отнюдь не только для того, чтобы полюбоваться Грейнджер — это было бы безрассудством с моей стороны. Ещё и глупо. Чертовски глупо.       Я хочу ей помочь…       Знаю, что она бы никогда не приняла мою помощь, никогда бы не стала благодарить или, упаси Мерлин, менять своё мнение обо мне, но я не могу больше жить в страхе.       Бояться, что через день-другой её обнаружат мёртвой, что группа неуклюжих домовиков с измученными глазами небрежно накинут на её тело покрывало и унесут прочь, а учителя после пришлют мистеру и миссис Грейнджер излишне трогательное, но отчуждённое письмо о том, что, увы, спасти их дочь не удалось.        А в комплекте с письмом в качестве посылки будет и тело их дочери. Что так и не проснулась после встречи с Василиском...       Я ведь знал, что всё так и будет.       Ещё когда ненароком подслушал разговор отца с неизвестным мне человеком в его кабинете. Казалось, будто это было так давно, а ведь прошло всего чуть больше полугода — это было в августе.       Без злых помыслов, разумеется, но я услышал от своего отца весьма самонадеянную тираду о возрождении Тёмного Лорда, о «чистке школы от грязнокровок» и о какой-то важной миссии, связанной с дневником некоего Тома Реддла.       Прижавшись поближе к двери, я принялся нахально подслушивать диалог. И дошло до меня тогда лишь одно — мой отец, Люциус Малфой, хотел пробудить древнее существо, спрятанное в стенах школы, именуемой «Тайной комнатой». Называл он его «Василиском». Это название въелось в моё сознание лишь по одной причине — создание призвано истреблять грязнокровок.       И зацепило тогда меня лишь одно слово — «грязнокровка».       Ведь именно так Люциус нарёк Грейнджер, стоило ему лишь на долю секунды учуять мою симпатию.       Такой агрессии, такого гнева я не видел в нём раньше никогда.       Столько ярости, злобы и чистой ненависти излучал человек из-за столь невинного явления, как банальная симпатия.       И всё же, отец тогда был готов убить меня, я это почувствовал. Назвал меня позором рода, хотя я даже не сделал ничего…       Захотелось ударить себя по лицу за столь наглую ложь. Делал и делаю — сижу сейчас здесь, к примеру!       Но всё же, его реакция заставила меня задуматься. Именно тогда я впервые обжёгся. Сделал выводы, понял, что необходимо впредь знать, что говорить, а что — нет.       Тем не менее, я усвоил для себя самый важный в жизни урок: такие, как она — сброд. Мусор. Грязь под моими идеальными ботинками. Чистыми ботинками.       И к таким нужно относиться, как к грязи — презирать. Искренне. Люто. Выделяя яд, что мгновенно убьёт, заставит страдать в адских муках. Резать словами, осыпать оскорблениями.       Ненавидеть.       Тогда я и понял, что Грейнджер из моей головы — просто утопия, мечта, которой не суждено сбыться.       И, Мерлин свидетель, я пытался откинуть все мысли о ней. Запихнуть в самый дальний ящик своего сознания, запереть на ключ и потерять последний в море разбитых надежд, больше никогда не вспоминая о столь недостойной персоне, как Гермиона Грейнджер.       Все мысли о ней я обрубал презрительным «грязнокровка», что вертелось на кончике языка, не слетая. Обрубал, но они всё лезли и лезли, ползли по стенам в те злополучные ночи, когда бессонница окутывала в своих сетях и душила, заставляя думать, вспоминать.       Вставая в холодном поту и пустом крике, который пережимал горло, я пытался увидеть в ней нечто столь же отталкивающее, сколь и притягательное моему сознанию.       Пытался и с треском провалился, когда спустя три месяца лета увидел её в одном из магазинчиков Косой Аллеи. Я понял, что мой мир, «прекрасный мир без Грейнджер», дал трещину и развалился на мелкие кусочки, а после за считанные мгновенья растворился в прах, стоило ей бросить свой пренебрежительный взгляд в мою сторону, забрав всю иллюзию моего собственного обмана в пропасть.       И осознание меня настигло, накрывая с головой и поглощая в холодящий душу ужас…       Липкий страх окутал меня своими длинными щупальцами, залез в самое сердце, заставляя судорожно рыскать среди книжных полок, ища ответ. Мой отец, ох, мой жестокий отец, тогда дал мне самую важную на тот момент вещь — знание.       «Чистка школы от грязнокровного отродья» — будто в сознании тут же прорезались слова, впились в мозг по самое не хочу, временами напоминая о себе болезненными ожогами и вгоняя в этот страх всё глубже.        От таких, как она, хотят попросту избавиться. И к черту любую гуманность — «чистка» будет проходить так же, как и сто-двести лет назад — неугодных попросту убьют, задушат, сожрут, сотрут с лица Земли, как последний мусор.       Именно поэтому ещё тогда, на Косой Алее, когда мы только пришли с отцом в ту злополучную лавку, я ринулся к книжной полке. Знал, что отец будет выжидать семейство Уизли, знал, что ему уже не терпится встретить знаменитого Гарри Поттера, Мальчика-Который-Всё-Ещё-Не-Умер.       Знал, ибо всю дорогу бросал краткие взгляды на зажатый дневник у него в руке.       В запасе у меня было не более минуты.       Судорожно рылся вдоль фолиантов книг, ища подходящую. Листал, словно обезумевший, глазами бегая по каждой странице, выискивая информацию.       Я должен найти, должен…       Сквозь мои пальцы проходили уже за сотню страниц, а книги были нещадно отброшены в сторону, когда на выдохе, словно мантру, я повторял: «Не то..»       И после каждого такого усталого выдоха, пальцы начинали дрожать заметно сильнее, глаза бегали по строкам быстрее, а сердце стучало чаще, словно выбиваясь из ребер.       Должен… Найти…       Губы сомкнуты, брови нахмурены, а пальцы сжимают страницы всё сильнее, едва ли не комкая их в клубок..

Снова не то...

      «Должен!» — нещадно вопит сознание, когда я уже был на грани отчаяния.

Нашёл.

      Сразу же замечаю Василиска, что лукаво взирал на меня со страницы книги «Мифические создания: змеи». Словно обезумевший, листал страницу за страницей, собирая крупицы информации в клубок, который был готов рассыпаться на моих глазах в пыль.       Ничего конкретного, лишь упоминания…       Дохожу до последней, постепенно теряя хвалёное малфоевское самообладание, как вдруг вижу более детальное изображение того самого Василиска. Информация об этом существе как на ладони. Я так и не удосужил себя прочесть её, чувствуя всем телом саднящую дрожь, взывающую поспешить к отцу и стоящей неподалеку компании. Бесцеремонно вырываю пожелтевшую страницу, кладу в карман мантии.       Отец давно убил бы меня за столь безобразное поведение, так что мне повезло, что он был вовсю увлечён перепалкой с Уизли-старшим и не заметил моего деяния.       Я же подхожу к ним, чувствуя напряжение всем телом, словно сейчас ровную, как струна, спину будут протыкать иглами, словно можно было порезаться о ту злость, которую излучало Золотое Трио. Но глаза мои, как назло, останавливались на Грейнджер, а в сердце нарастала тревога.

Я уже знаю, что тебя ждёт в этом году, Гермиона Грейнджер…

      На лице мелькает кривая усмешка от накативших воспоминаний.       Всё-таки я был прав… Как бы горько ни было это признавать. Я был бы счастлив ошибиться тысячу раз, если бы сейчас она была в сознании, в порядке.       В безопасности.       Но я оказался чертовски, излишне прав...       Её нашли в библиотеке.        Я узнал об этом одним из первых, подслушав диалог преподавателей. Панические нотки в голосе Макгонагалл были такими же очевидными, что и дрожащий голос. Её любимую ученицу постигла участь столь несправедливая и ужасная, ещё бы она не переживала…       Незыблемое чувство тревоги настигало меня и без того уже пару месяцев, так что я даже мельком успел удивиться тому, сколько она продержалась. Краями сознания понимал, что это было делом времени и ждал неминуемого, но всё же….       Надеялся. Так же наивно, как и пытался себя убедить в собственной ненависти к ней.       Надеялся, что возненавижу, как только закреплю за ней поганое клеймо «Грязнокровка».       Надеялся, что буду презирать, как только мы начали перебрасываться оскорблениями в школьных коридорах.       Надеялся, что больше никогда не буду всматриваться в шоколадные глаза, в попытке найти хоть крупицы той любопытной Гермионы, которой она была в купе Хогвартс-экспресса на первом курсе.       Слишком много надежд, и все, как одна — разбиты.       Достаю из кармана мантии ту самую страницу, что уже приелась взору. Столько времени я потратил на загадку — как же Василиск оставался незамеченным?       Во мне теплится последняя надежда, что Поттер окажется не таким идиотом и сможет найти моё небольшое послание им.       Разумеется, сам я ничего не сделаю. Пусть ненавидят меня все трое, так будет лучше для всех.       Дрожащими пальцами тянусь вновь к её ладони, чувствуя нарастающую пульсацию на их кончиках. Руки горят, впрочем, как и щёки. Зажатая меж пальцев страница постоянно норовила выпасть, отчего я лишь сильнее её сжимал.       Миг.       И наши руки соприкоснулись.       Мне понадобилась ровно пара секунд, чтобы спрятать лист бумаги в её ладони, и всё это время меня не покидало чувство, будто я нарушаю давно озвученный мне запрет. И всё же, продолжаю держать её руку, хоть в этом и нет надобности.       Просто потому, что знаю — это моя последняя возможность прикоснуться к ней.       На сердце горький осадок, ведь я душу был готов отдать, лишь бы почувствовать тепло этих рук, глаза, смотрящие в ответ без ненависти... Резко отстраняюсь, прижимая ладонь к себе, словно чувствуя ожог.       «Не бывать этому, не обманывай себя» — сухо отчеканил внутренний голос, от которого хотелось кричать во всё горло.       Виной всему банальная несправедливость…       Встаю со своего места. Дело сделано, больше мне тут делать нечего.       Тихо направляюсь к выходу, стараясь не издавать лишних звуков. Что-то больно кололо в самое сердце, но я настойчиво пытался это игнорировать.       Я сделал всё, что смог.       Мне остаётся лишь ждать, из самого дальнего угла, из самого тихого места, в кромешной тьме, оставаясь навеки её немым ангелом-хранителем, тенью, что следует по пятам и растворяется в темноте, не привлекая лишнего внимания.       И когда она проснётся...        Всё вновь вернётся на круги своя.       Мы вновь будем перебрасываться пренебрежительными взглядами, я вновь презрительно буду выплёвывать ей прямо в лицо осточертевшее до глубины души «грязнокровка» и слушать в ответ нечто подобное.       Всё, как и всегда…       Пусть, я никогда не услышу от неё слов благодарности.       Пусть, она так и не посмотрит на меня с улыбкой или радостью в глазах, пусть…       Я терпеливо буду ждать её прибытия в Большой зал вновь и просто наблюдать за любопытной девочкой с непослушными волосами, утопая в эйфории радости от осознания того, что эти большие карие глаза вновь живые...