незнакомец в ночном вагоне.

      Это было ранней весной. Хоть солнце и припекало на исходе полудня, февраль ещё не успел объявить судорожную капитуляцию, оставляя на дорогах плетёную изморозь. В вагоне было холодно — Вадим плотнее запахнулся в пальто и, пристроившись у окна, раскрыл книгу. Через несколько станций ночь обещалась добраться и до них, но пока было время, хотелось занять себя хоть чем-то, только бы не отвлекаться на праздные разговоры. Спать хотелось безудержно, но привычка доводить дело до конца въелась ещё со времён гимназии, и Вадим не собирался отступать. На станции вагон заполнился, разгоняя подступившую дрему людским гомоном. Место напротив заняла компания, видимо, продолжавшая спор ещё с перрона, а рядом примостился осунувшийся человек, нервно теребящий рукава легкого по погоде пальто — Вадим глянул украдкой и двинулся ещё ближе к окну. Соседства было не избежать, но хотелось оттянуть этот неприятный момент хотя бы до наступления ночи — судьба распорядилась иначе. Мужчина не посмотрел на него и не попытался занять освободившееся место, только попросил у кондуктора чаю и снова замолк, вцепившись в полы пальто. Вадим даже оторвался от книги. Лицо, обрамлённое темными волосами, так и хотелось облечь в слова. Будь у него талант, он бы определенно этим занялся, но сейчас все казалось ещё бессмысленней — последний его рассказ раскритиковали так сильно, что заставили на долгое время впасть в полудрёму, из которой не выцеплялись слова. Потому неожиданное желание описать человека, сидящего рядом, привело его в изумление. — А я считаю: нет любви и не будет! — воскликнул мужчина напротив. — Это я вам как адвокат говорю. Если бы вы изволили хоть раз поинтересоваться статистикой разводов, вам бы это сразу стало понятно! Вагон тронулся, и компания, по видимому, не собиралась прекращать возникший ещё за его пределами спор. Человек рядом заинтересованно обернулся, и Вадим обратился в слух. Он и сам не мог понять, что так его привлекло, но чутьё подсказывало — поездка будет куда интересней, чем предполагалось. — Не скажите, — девушка усмехнулась, — Вы смотрите узко. Отчего эта статистика появилась? От отсутствия любви! Люди стремятся создать семью, думая только о положении в обществе, а потом удивляются, что семьи и нет. — Анна, вы так романтичны, — адвокат снисходительно улыбнулся. — Я посмотрю на вас с Алексеем, когда увижу на своём пороге. — Сашенька, зачем же вы так, — девушка быстро глянула на своего спутника, и снова вернулась к спору. — На одной любви ведь далеко не уедешь. Любовь — это страсть, она не длится долго, но за это время надо успеть сотворить непосильное чудо. — Значит для вас любовь — это похоть? — Вы снова переиначиваете мои слова. Девушка отвернулась и легко коснулась руки человека напротив — кажется, Алексей, улыбнулся и сжал тонкие пальцы. — Я не вижу проблемы в том, что мы в далёком будущем разойдёмся, — адвокат от этих слов чуть поморщился, а мужчина все продолжал, не выпуская дамской руки из своей. — Это не отменяет всех минут счастья, что мне довелось испытать. Скажите, разве не для этого человек существует — чтобы стать счастливым хоть на день своей жизни? Адвокат тихо посмеялся, чтобы сохранить лицо, но было видно, что он уже поражён. Любая его попытка нападения была бы отражена с двух сторон, и выйти из окружения не представлялось возможным. — Вы слишком много позволяете своей жене, Алексей, — решился он на последний слабый выпад. — Она крутит Вами, как пожелает. — И пусть, — тот отмахнулся. — Глуп не тот, кто позволяет жене собой управлять, а тот, кто пытается доказать свою силу, хотя знает, что супруга куда умнее его. Анна оглушительно расхохоталась, и это был знак их победы. Адвокат надулся, отодвинувшись от них, но быстро нашёлся с ответом — стало быть, обязывала профессия. — А измены? Измены! Вадим отвернулся к окну. Он услышал достаточно, и дальше слушать было попросту скучно. Страсти и игры сердцами его интересовали уже не так сильно, как в далекие семнадцать — все отмерло, поутихло, стало надоедать. Наверняка, это был удар ниже пояса для писателя — Вадим был готов его принять. Точнее, он его уже давно принял, отчего, наверное, и очерствел. Душа его должна быть тонкой как стёклышко, но твёрдой, как камень — вышло наоборот. Вышло «что за бездарное графоманство!». Вышло, что это уже и не нужно. Вадим привалился к стене, но сон не шёл. Мысли размеренно перетекали с одного на другое, иногда соскакивая на спор соседей напротив — Анна и ее муж раз за разом выигрывали, пригвождая бедного адвоката к сиденью острыми репликами, так что за этим уже становилось скучно наблюдать. Иногда в их разговор вступали другие соседи, кто-то заинтересованно тянулся даже с другого конца вагона, но это уже не особо трогало. Сосед рядом иногда позвякивал кружкой, разнося по вагону аромат крепкого чая, и Вадим открывал глаза на секунду. Мужчина рядом все поджимал губы, дергался вправо, будто порывался что-то сказать, но тут же снова опадал на своё место — тогда и звенела кружка. На следующей станции раздалось копошение — Анна и ее муж поднялись с мест. Адвокат, ещё переваривая своё поражение, немного сконфуженно улыбнулся им. — Прошу, заезжайте к нам в гости, — выдавил он сквозь зубы. — Надеюсь, не за разводом? — Анна улыбнулась и, подхватив мужа под руку, выпорхнула из вагона. Вадим поглядел в окно — небо уже совсем стемнело, значит скоро все попутчики соберутся подремать пару станций. Стоило тоже прилечь, но никак не удавалось. Сосед рядом снова потянулся к кружке и, отпив, усмехнулся себе под нос. — То, о чем они спорили, это не любовь, — пробормотал он сквозь шум тронувшегося поезда, и Вадим вздрогнул. Этот шёпот пробирался под кожу, заставляя встрепенуться что-то внутри. — Вы мне? — незнакомец повернулся, и улыбка еле заметно тронула иссохшие губы. — Как будет угодно. Не хотите ли чаю? Вадим кивнул. Попутчик попросил ещё одну кружку, и вскоре почти чёрная, вязкая на языке жидкость потекла по горлу. От крепости немного вело, потому, наверное, незнакомец и решился заговорить — весь его вид изображал человека, занятого собственными мыслями. Такие обычно не расположены ими делиться с первым встречным. Или же — подумалось Вадиму, — он окончательно растерял присущий каждому писателю талант чувствовать человека. Возможно, такие, как этот незнакомец, и настроены говорить только с такими же скучающими в поездке, чтобы потом разойтись. — Вы начали о любви, — напомнил Вадим, внутренне обращаясь в слух. Если талант он и потерял, то чутье еще теплилось в груди, обещая интересную историю. — Прошу простить, я задумался, — мужчина отставил чашку. — Я не уверен, что мои размышления будут вам интересны, ведь они глупы, но я твердо уверен — истинная любовь — это грех. — Отчего же, — Вадим отхлебнул еще немного, мягко улыбнувшись. — Ваша позиция необычна, и мне бы хотелось послушать. Незнакомец глянул в окно и неловко кивнул своему отражению. Испещренные губы поджались, как будто он хотел что-то сказать, но не мог на это решиться. Вадим отставил свою кружку — звон заставил попутчика отвернуться. И тот начал рассказ. — К своему сожалению, я твердо уверен, что истинная любовь — это грехопадение. Это осознание не пришло ко мне после разбитого сердца, не осенило воскресным вечером, оно просто было со мной всегда. Я день за днем тонул в пошлости, и она не желала от меня отойти. Разврат поглощал меня, но я старался сдержать его, занимался им сам с собой, пока первое происшествие в гимназии не определило ход событий. Мне кажется, это была неразрывная цепочка, которую я, право, хотел бы остановить. Но я был пятнадцатилетним мальчишкой, который согласился с друзьями-гимназистами под покровом ночи нанять извозчика и окунуться в тот мир, мир неизведанного нами, но столь желанного. Вы можете подумать, что грех заключается в этом — отнюдь. Я мог бы стать повесой, ласково улыбаться на балу самому красивому платью, которое для дамы целый день подбирала мать, но выбрал другое. Тогда, с той дамой, я впервые окунулся в эту бездну, и, что страшно, затащил туда и ее. Я запятнал ее своим внутренним, невысказанным, но таким желанным — желанным не ее располневшего, измятого тела, но чего-то другого, о чем никому не мог рассказать. Мне стоило остановиться ещё тогда, стоило не ехать, попытаться забыть и исправить мысли, разъедающие меня изнутри. Знаете, человек так легко убеждает себя. Думаю, и я мог. Это оказалось бы так просто — найти из красивых юбок самую обольстительную для своего сердца, и ввериться ей. К несчастью всех, я был слаб, и поддался той мысли, что вела меня совсем не в прокуренный подвал к истерзанным женщинам. Конечно, по прошествии времени я научился и этому скверному дару обмана прежде всего себя. Он дал мне силу, стержень и девушку, так страстно желавшую обручиться со мной, но иногда ночами мне кажется, что он отнял у меня много больше.       Мужчина отпил ещё чаю — судорога как у только зашедшего с мороза в дом пронзила его тело на пару секунд. Вадим лишь подался вперёд — мысли попутчика плавали и кидали его из стороны в сторону, но отчего то не позволяли от себя оторваться. Вадим теперь и сам бы себе не позволил — на него надвигался шторм чернее крепкого чая, и бежать больше не представлялось возможным. — И к чему же привели ваши, — Вадим на секунду осекся, подбирая слова, — Поездки? Мужчина еле заметно улыбнулся, откинувшись на жёсткую спинку сиденья. — Вы выбрали слишком хорошее выражение для путешествия в мир грязи и рукоблудства. Но я отвечу — дальше начался, да так и не закончился мой самый большой грех. Мне кажется — нет, я уверен! — тогда я, желая запятнать только своё нутро, забрал душу ещё и другого. Но я отвлёкся, простите мне подобные размышления, мне ведь, право, не с кем было поделиться этим раньше. После поездки у нас было веселое утро. Вам ведь знакомы эти гимназисткие вечера, когда под покровом ночи разговоры становятся все громче от смеха?       Вадим сухо кивнул. В голову тут же ударили непрошеные воспоминания об их с Романом юношестве за дверями гимназии — когда захотелось раскурить найденную у отца папиросу, но было страшно. И вместе с тем — весело от самой идеи, пришедшей в голову перед рассветом. Иногда хоть на миг хотелось вернуться в то время. Учиться было тяжело, но мечты о бесконечных приключениях с друзьями скрашивали и это. Тем больней становилось от воспоминаний, когда будущее обернулось редкими письмами, тремя встречами летом и истощающим талант одиночеством. Но Вадим скучал по этому времени. Перед наступившим будущим, наверное, сильней с каждым днём. По тому, как его попутчик покривил губы, — он нет. — В ту ночь все и началось. Я открыл страшную тайну самого себя, и судьба будто решила выдать мне проверку на прочность, с которой не хотелось справляться. Время подходило к утру, а мы все не спали, шутить тогда хотелось куда больше. Помню, я крикнул: «Я готов переодеться в женское платье и придти на бал, да так, что каждый мужчина попросит моей руки, но вам придётся за это отдать мне все своё состояние!». Владимир смеялся громче всех, и даже вызвался станцевать со мной вальс — то ли поддержать шутку, то ли проверить действительно ли я мог. Не смеялся только один человек. Его внимательный взгляд я заметил не сразу. Признаюсь, до этого дня я старался вообще не обращать на него внимания, но после после произошедшего… да Вы и сами понимаете. У вас ведь было такое — каждый день встречаете прекрасную незнакомку на Невском проспекте, и чувствуете, что должны приложить все усилия, чтобы на неё не смотреть. Она — всего лишь образ, который хочется побыстрее забыть, а не тревожить ум лишний раз. Так было и со мной. Но я уже не мог удержаться от быстрого взгляда в ответ. На секунду, как наваждение — это я сам смотрю на себя в покрытое пылью зеркало. От этого я наступил Владимиру на ногу, и тот долго ещё распинался о моей невозможности притвориться женщиной: «Ты не сможешь достойно станцевать, все с первых секунд станет понятно. К тому же, ты сломал мне палец, вот, посмотри!». Я, конечно, смеялся, но в глубине души мне было уже все равно — от того взгляда что-то внутри замирало. За вечер эти переглядки становились все отчетливей. Мне казалось, что он знает все то, о чем думаю я. Или мне просто хотелось в это верить. Сейчас уже не пойму. Мы расходились, когда он догнал меня, чтобы спросить за сколько я готов воплотить эту дурацкую шутку в жизнь. «Для вас, Иван, бесплатно» звучало новой попыткой в юмор. К его несчастью, в глубине души я не шутил. И я бы, наверное, постарался забыть, решить, что все просто придумал, если бы следующим вечером он не подошёл ко мне снова. «Я практикуюсь в игре на рояле, и мне просто необходим слушатель. Не составите компанию?». Как вы можете понять, я не смог отказаться. Если ему была нужна справедливая оценка, то он явно выбрал не того человека. Я сидел, затаив дыхание, чтобы не пропустить каждую ноту, и ещё больше — его. Пальцы бежали по клавишам, изредка отрывались, чтобы перевернуть нотный лист или поправить волосы — я оторваться уже не мог. «Вы прекрасно играете». Он на это вдруг улыбнулся — так необычно и немного уязвлено, я раньше никогда не замечал за ним подобного. Быть может, я ошибался, но после того злополучного вечера мне так сильно хотелось почувствовать что-то иное. И сердце само подстроилось под звук его нот. Это все было обыденней ужина — задержаться в музыкальном кабинете, чтобы послушать, как он играет, переглянуться на французском от скуки или помочь разобраться в какой-нибудь формуле. Такое было и раньше, что с ним, что с другими людьми, но сейчас… Сейчас это как будто приобрело новый, неизвестный пока ещё смысл. Мне хотелось сравнивать это с таинством брака — так юная девушка не представляет, что ее ждёт, но всей душой желает понять это новое. Правда сравнение оскорбительно. Правильнее будет сравнить с путешествием в ад — жаль, что я не понял это тогда. Дни медленно сливались в вереницу музыкального кабинета, легких сонат и иногда разговоров. Было время, с нами ходили Вова и Алексей, но им это быстро наскучило — в молодости всегда скучно просто сидеть на месте и наслаждаться игрой одного. Сразу хочется пошутить или самому гордо сесть за рояль, понимая, что не знаешь как читать ноты. Меня же это всегда веселило, будоражило что-то внутри меня, что явно не было сердцем. Каждый день я просыпался только для того, чтобы после занятий отправиться к музыкальному кабинету. Я знал — он снова сядет за рояль, достанет заготовленные с вечера ноты, и остановит всего на мгновение время. Потом мы много говорили. Бывало, что опаздывали ко сну и бежали по коридору, надеясь, что нас не заметят. Из разговоров выходило, что служить обществу куда сложнее, чем семье, но мы оба не видели счастья в свадьбе. Буду честен, я и сейчас не очень хотел бы жениться. Но теперь — может я смогу спасти хоть одну жизнь взамен мной загубленной?       Мужчина тяжело вздохнул и поднялся со своего места. Вадим почти задержал дыхание — хотелось крикнуть, остановить, ведь постойте, Вы не закончили! Неужели уже сейчас выходить? Вы не можете оставить меня здесь, так ничего и не объяснив! — Я попрошу у кондуктора ещё чаю, — уже на ходу бросил мужчина, и Вадим почти с облегчением выдохнул. Слова странного соседа так и просились наружу, рассказанные собственным языком, и на секунду от этого стало страшно. Желание ухватиться за листы было до того ярким, что мозг уже сам подбрасывал картинки музыкального кабинета. Бездарность внутри бушевала — это было хуже всего. Вадим просто не мог снова взять и начать писать. Судьба уже много раз подсказала, что это не его путь. Бороться за него уже не было смысла. И до испуга хотелось — просто чтобы понять. Человек перед ним с трепетом говорил о прошедшем, но сейчас, в этом поезде, был несчастен. Это было достойно умелого описания. И явно не достойно оказаться сделанным его бездарной рукой. Мужчина опустился рядом и снова разлил чай — Вадим благодарно кивнул. — Вы женитесь? — Да, я еду к своей невесте, — мужчина покрутил на столе свою кружку. — Она прекрасна, другой отдал бы многое, чтобы стать ее мужем, а я… Я бы очень хотел стать хотя бы хорошим другом, раз на большее не способен. Он отпил чаю, поглядел в окно и снова тяжело вздохнул. Вадим посмотрел тоже — в свете вагонного фонаря снаружи с трудом различались очертания промерзших под утро деревьев. Попутчик грустно улыбнулся своему отражению — то в темноте казалось не двигалось — и отвернулся. — В этом году весна будет поздней. Вадим только кивнул. Матушка успела извести тонну листов на сетования о даче, в которую они нескоро попадут из имения — «представляешь, Вадечка, снегу по самые уши, все никак не сойдёт». В Москве об этом ничего известно не было. Теперь же предстояло увидеть собственными глазами, если беспокойная матушка все же решит нанять извозчика и уехать за город. — В тот год наоборот потеплело рано. Помню как нашёл первый цветок шиповника и нёс его под шинелью до самого музыкального класса. Это было глупо, ребячески, но мне очень хотелось выразить мысли хотя бы в этом. Он не улыбнулся, но тот взгляд был лучше любой улыбки. Если что и могло сравниться с его игрой, так, я уверен, только одно — эти глаза, когда он увидел цветок. В нем было столько ещё неизвестной мне нежности, казалось, собственной нужности, что я хотел умереть прямо там — это был бы лучший конец в истории человечества. В тот день он впервые обнял меня. Через неделю цветок все также лежал между листов с нотами. Иногда я думаю, что с ним теперь. И с той сонатой, которую он играл чаще других. Исполняет ли он ее? Срывает ли цветки шиповника? Все так же разминает пальцы перед игрой и убирает с глаз волосы? Все, чего я прошу, — увидеть его ещё раз. И вместе с тем никогда себе этого не позволю. Разлуку выдержать проще гнетущего желания прикоснуться. Особенно когда разлука становится долгой. Но тогда мы ещё не знали ничего — прошлое нас не занимало, будущее казалось далеким и неизвестным, даже не хотелось гадать. Одно настоящее оказалось предельно понятным — сидеть у рояля, рассуждать о великом, но чаще учителях, и спорить по нотам. Это все нарастало снежным комом, будто судьба тянула в пропасть, подговаривая забрать с собой ещё одного. Я об этом не думал, я был поглощён неизвестными до этого чувствами — в юности о душе думает только тот, кто живет свою пятую жизнь. — В этом и прелесть молодости. Когда ещё совершать ошибки, если не в это время? — Вадим задумчиво пожал плечами, решившись наконец вклиниться в эту исповедь. Он уже давно не был писателем, но чувства людей угадывал все ещё неплохо. И человека рядом хотелось бездарно, но успокоить. Мужчина, покачивая головой, горько усмехнулся. Вадиму тут же стало стыдно — кажется, он снова высказал то, что Анненков в своей статье назвал «беспочвенной пошлостью». — Вы говорите как писатель-романтик, и в чём-то вы, конечно же, правы, — Вадим вздрогнул и поспешил занять руку кружкой, потому что странный попутчик неожиданно его угадал. — Но есть ошибки, которые я не хотел бы совершить даже в молодости. Например вот эту, за которую вечно буду любить юность и ненавидеть себя. В тот день он был особенно молчалив. Когда я пришёл в класс, он даже не достал ноты, так и сидел, неловко устроив ладони на коленях. Я сразу понял, что что-то не так. Мне стало страшно — страшно, что я никак не смогу помочь, а внутри меня уже что-то животное рвалось наружу, чтобы закрыть его своим телом. Заходя вперёд, я не жалею, что это произошло. Нет, это был лучший момент в моей жизни, которому вряд ли суждено повториться. Но я жалею, что не смог отговорить. Меня было уже не спасти. Его — ещё можно. Но пытаться тогда я не стал. И совершил главный грех в своей жизни, забрав с собой душу другого. Он сказал, что я единственный человек, которому можно довериться. Что я не выдам его тайну, а если и выдам — пусть будет так. Его руки дрожали, голова опущена в ожидании удара, слова говорились с трудом — мне было уже все равно, что он хочет сказать, мне лишь хотелось его защитить. Единственным способом тогда казалось просто обнять. Он прижался ко мне, я чувствовал дрожь тела и быстрый стук сердца. Все, чего он просил, — поцелуй. И я был не в силах отказать. А потом — не в силах остановиться.       Мужчина замолк. Тишина обрушилась на спящий вагон ведром воды. Вадиму не хотелось это заканчивать. Это были чужие мысли, обрывки памяти, и он в них тонул. Только бы успеть все запомнить, только бы записать. Не публиковаться — хотя бы для себя. Чтобы знать — это было взаправду, с ним и с этим глубоко несчастным сейчас человеком. Вадиму хотелось вскрикнуть — скажите же, что было дальше! Расскажите к чему это привело. Мне так важно это узнать. Вадиму хотелось молчать. Запомнить до мелочей чужие чувства, чтобы потом впустить к ним свои. Мужчина откашлялся. Задумчиво глянул в окно — там уже приближалась какая-то станция, изредка разрезая тьму пятном света. — Вот поэтому для меня настоящая любовь — это грех. Я правда любил лишь однажды, и это было категорически мне запрещено. Он встал, поправил пальто — на вид ноги его еле держали, но походку он все равно старался сохранить ровной. Вадима прошибло — это его остановка. Он сейчас выйдет, поедет куда-то дальше, к той девушке, и Вадим его больше никогда не увидит. Никогда! Какое жуткое слово! Вадим в эту секунду доверял всего лишь попутчику больше, чем Роману, а ведь именно Роман жил с ним месяц после тех разгромных заметок — тяжело давались даже самые простые вещи. Роман, безусловно, был самым близким другом, но этот человек… В темноте вагона мир неизбежно казался другим. В темноте вагона хотелось узнать несчастливый финал и поделиться своим. — Как вас зовут? — Вадим подался вперёд. У него должно было остаться хоть что-то. Хотя бы имя. — Сергей, — мужчина еле заметно улыбнулся. — Прошу, если Вам придёт в голову описать это на бумаге, не упоминайте моего имени. Но я желаю вам удачи. Вадима передернуло как от холода, хотя его он давно уже не чувствовал. Сергей почти благословил его на новое графоманство, он дал своё разрешение. Разрешение замарать историю бездарной рукой. Что ж, значит так и будет. — Как же мне тогда Вас назвать? — Расскажите о незнакомце в ночном вагоне. Вадим добрался до дома ранним утром. Наскоро отмахнулся от приветствий матушки, так ожидающей его возвращения, и поспешил в свою комнату. Грудь его горела огнём и выпитым по полуночи чаем. Листы ворохом разлетелись по письменному столу. Буквы от нервной руки немного скакали, но это было не важно. После полугода, истраченного на бездарные черновики, на бумаге наконец появилась новая расплывчатая строка. Вадим посмотрел на пляшущее «Незнакомец в ночном вагоне», и рука будто сама повела его писать дальше.