москва первого ноль четвертого

Аня никогда не красит губы. В этом просто нет смысла. И сейчас, ожидая в маленькой комнате без окон, с пожелтевшими стенами, небольшим столиком, красующимся посреди всей этой безобразной коробки, выделенной ей, как олимпийской чемпионке, в качестве личной гримёрки, своего второго выхода, она, скорее просто по привычке, тянется за блестящим тюбиком, пытающимся нагло сбежать из косметички. Потом задумчиво крутит его в руках, внимательно рассматривая орнамент, которым он украшен с таким интересом, как будто она впервые его видит. Три единички красуются на задней стороне тюбика рядом с надпись «grand rouge», она одним лишь губами произносит название, тихо и осторожно. Скол, образовавшийся на крышке, напоминает о Будапеште и о том, как она в порыве злости, швырнула ни в чем неповинную помаду в стену, а потом, попутно растирая тыльной стороной ладони мокрые щеки, судорожно искала её в груде вещей, лежавших на полу. Из воспоминаний её вырывает лёгкий стук в дверь. Аня медленно, даже с неким сожалением, опускает помаду обратно в сумочку. Забавная мысль тут же приходит в голову и взывает мимолетную улыбку на лице девушки: она узнала по удару костяшек о дверное полотно, кто именно к ней пришёл. Даниил входит, не ожидая её разрешения. Она не оборачивается, просто чувствует, как холод не по-весеннее снежной Москвы, исходивший он него, окутывает и её, заставляя руки покрываться бесчисленным количеством мурашек, как его шумное и частое дыхание эхом отражается от стен. Первое, что она видит в отражении маленького зеркальца, расположенного на столике, это огромный букет. Белые розы. Красивые и нежные. Такие, какой он всегда видел свою Анечку. Аня, услышав, наконец, щелчок закрывающейся двери, оборачивается. — Ты блестяще выступила, — первым нарушает тишину Даниил, как только встречается с ней взглядом. — Спасибо, — тихо вздыхает девушка. — Серьезно, публика была в восторге, Ань, сотни пар глаз смотрели на тебя, — мужчина продолжает, будто и не слышал её ответа. Он пытается вести себя нормально, но ему давно пора понять, что по отношению к ним это слов нельзя употреблять. — Да, но я хотела, чтобы на меня смотрела только одна пара глаз, — хмурясь, с ощутимой обидой в голосе произносит Аня. Даниил молча смотрит на неё. Он не знает, что должен сказать. Упрекнуть ее в том, что она ведёт себя как ребёнок? Но это он бежал на это шоу сломя голову, распугивая окружающих своим диким видом с этим проклятым букетом в руках, так что вопрос, кто из них больше похож на глупое дитя остаётся открытым. Или Дане следует признаться, что Этери ему, взрослому мужику, напрочь запретила ехать на это шоу. Рассказать, как она выставила ему чуть ли не ультиматум с вполне подробными комментариями о том, на каком именно расстоянии он должен держаться от олимпийской чемпионки, сколько секунд ему разрешено на неё смотреть и на какой высоте от её талии должна находиться его рука в тех редких случаях, когда ему можно её обнимать. Или можно соврать, как он всегда делал, что не смог/не успел/не хотел приезжать. Возможно, последние не совсем будет ложью. Он не хотел приезжать. Не мог смотреть на нее издалека, как в чем-то провинившийся мальчишка, не мог не подойти ближе, не обнять её после проката, когда все душащие чувства наконец врываются на волю. Если бы у Даниила спросили, какое момент свое жизни он готов переживать снова и снова, то он без толики сомнения назвала бы эти несколько секунд после любого Аниного проката, когда она, с учащенным дыханием, прижимается к нему всем телом, такая открытая и доверчивая, а он не может содержать улыбку, стыдливо пряча ее то под маской, то где-то в районе её шеи. — Красивые цветы, — нарушая паузу, замечает Аня. Даниила передергивает от её тона. — Не ври, я вижу, что они тебе не нравятся, — немного хриплым голосом произносит мужчина, откладывает букет в сторону и, немного наклоняясь, заглядывает ей в глаза с немой просьбой. Аня нервно перебирает босые ноги. Она не может злиться. Не сейчас, не на человека, смотрящего на нее так. Заботливо, тепло, понимающе. Даниил словно читает ее мысли, заранее знает, что она хочет сделать или сказать. Аня видит, чувствует, что он прекрасно понимает, каким будет её ответ и в этот раз. Она разрешает ему остаться. Опять. Обнимать ее, долго и сильно, судорожно притягивая холодными руками к себе ее тело. Проводить большими ладонями по оголенной спине, плечам, рукам. Утыкаться лицом в изгиб ее шеи, то ли что-то тихо нашептывая губами, то ли беспорядочно осыпая ее поцелуями. Подходить близко-близко, насколько это вообще возможно, так, что сложно сказать, где заканчивается он и начинается она. Она разрешает ему. Целовать ее. Сначала аккуратно, лишь легко касаясь губами скулы, уголка губ, виска. И потом так настойчиво и трепетно пытать ее губы. Заставлять её отвечать ему с рвением, желанием, до боли в ногах тянуться на носочках до таких знакомых губ. Он не дает ей отстраниться ни на секунду, и ей кажется, что она задохнётся: то ли от недостатка кислорода, то ли от чувств, разрывающих её изнутри каждый раз, когда они остаются одни. Помада, как постоянный свидетель всего происходящего, как-то тоскливо выглядывает из Аниной сумки. Видимо, ей еще долго придётся ждать своего часа.