Холод

Холодный безветренный вечер снаружи. Холодное безветренное пространство храма. Органист играет будто бы осторожнее, чем обычно. Пахнет хорошо. В такой обстановке действительно хочется молиться. Алебард специально организовал всё так, чтобы хотелось. Он действительно хорош в организации разного рода мероприятий. Тех, что связаны с верой напрямую — особенно. Идёт к амвону, уверенно и даже драматично. Проходит мимо, создавая движением ветер, и рукавом своего одеяния касается упёршейся в край скамьи руки. Поднимается. Сцепляет в замок худые пальцы, опуская их на амвон. — Братья! — восклицает, будто бы не договаривая своё обыкновенное приветствие, и продолжает тут же, — Вы собраны здесь в этот день, так как претерпевает изменения закон, по которому вы живёте сейчас. К таковым стоило бы причислить... И без того далёкий звук органа почти заглушается его речью. Кажется, чтобы говорить ровно настолько громко, насколько это требуется, ему не нужно прикладывать совершенно никаких усилий. Жестикулирует театрально и ярко, так, как, кажется, не стоило бы жестикулировать священнику — впрочем, архибрату Алебарду это намного более чем позволительно. Для него теперь это просто необходимо. В его ситуации преступление против собственных принципов было бы ошибкой худшей, чем преступление против каких угодно законов морали и нравственности, против каких угодно писанных и неписанных законов. На его лоб падает тусклая прядь волос, выбившаяся из-за уха. Он смотрит устало, но гордо и будто бы с неким вызовом, хотя ему и некому было бы здесь бросать вызов, все и так полностью согласны с ним. Жестикулирует, будто бы играя роль, так, что каждый жест ясен из самого дальнего угла зала, но с его стороны это выглядит естественнее любых других движений. — ...помимо прочего, в течение двух дней с этого момента один из вас будет избран мной в качестве главы отряда чёрных папах. Каждый, кто присутствует здесь и слышит мои слова, должен проявить для назначения на эту должность как можно больше усердия в своей работе. По залу прошёлся негромкий гул. Все члены чёрных папах и так были отобраны как лучшие среди стражников, и ощущение некоего соперничества между ними всегда будто бы витало в воздухе. Теперь оно, видимо, вылилось в конкуренцию с реальными ставками. Он же сам, дождавшись, пока единственным источником звука в храме снова не стал орган, заговорил снова: — Передо мной лежит сейчас документ, где зафиксировано всё то, что я сказал вам ранее. Он вступит в силу, когда ваш глава будет избран и подпишет его следующим после меня, а затем это же сделают другие ответственные за упомянутые там сферы жизни люди. Сейчас же вам будет предложена копия. В знак верности государству, — он сделал небольшую паузу, приподняв брови и окинув сидящих взглядом, — каждый из вас, как и я, оставит на ней каплю своей крови. Не думаю, что это будет большой жертвой для тех, кто и так клялся теперь служить порядку, независимо от его цены. Все несколько удивлённо затаили дыхание. Алебард убрал прядь волос со лба за ухо. Холодно вновь просмотрел последнюю страницу копии документа. Достал откуда-то из складок своей одежды миниатюрный округлый нож так, что тот стал заметен для всех. Поднял голову и чуть наклонил вбок, держа другую руку в десяти-двадцати сантиметрах над бумагой, лежащей на амвоне, после чего лезвием быстро и коротко провёл по среднему пальцу. На ту половину листа, где, видимо, должны были в будущем оказаться подписи, упали две капли крови. Алебард убрал левую руку вниз, сжимая кулак и пряча в широком рукаве. Он выдохнул и, всё ещё не прерывая тихой по сравнению с его молчанием игры органиста, посмотрел на одного из занимавших первые ряды в зале. Тот понял, что требуется от него, поднялся и тоже направился к амвону. Странно было бы ощущать одновременно такие же страх и восторг, какие, должно быть, приходится сейчас ощущать первому из вызванных Алебардом. Но и его капля крови на миг озаряется светом высоких полуоплывших свечей, и вскоре он возвращается на своё место. Подряд по такому же знаку архибрата Алебарда выходят и следующие несколько человек из чёрных папах. Видимо, он идёт по первому ряду. Скоро, должно быть, и очередь Пасгарда. Он уже точно не боится. Он только ждёт. И, разумеется, как и все предыдущие, ловит его холодный и неестественно для любого другого человека ясный взгляд. Встаёт, кажется, уже уняв любое волнение, старается придать своему лицу то же отстранённое выражение и подходит. Худые пальцы Алебарда сжимают его запястье, и Пасгард пристально смотрит на свою ладонь. Этот нож несколько минут назад разрезал кожу архибрата, на нём сейчас в том числе и его кровь. И сам тот стоит настолько близко. Смотрит на Пасгарда, хотя это и нельзя сейчас проверить прямо. — Ты ведь и станешь главным в отряде, — чуть слышно произносит Алебард и, не давая ему понять сами эти слова в полной мере, который раз легко повреждает лезвием кожу. На этот раз Пасгарда. Тот видит, как капля его крови падает туда же, куда упала сперва, как он заметил, одна из капель крови Алебарда. Осознаёт их смешение вместе с его словами. Отходит назад к своему месту, стараясь не выдавать слишком громкое и горячее сердце. Может, ему и только послышалось.