Я не предатель

Когда Имир впервые увидела Джейн, она думала, что это оно — то чувство, которое ощущаешь во время встречи со своей Истинной. Джейн пришла к ним в девятом классе — девочка, приехавшая прямиком из Америки в их крохотную страну, сразу привлекла всеобщее внимание. Высокая, с красивыми пшеничными волосами и длинными розовыми ногтями, она вызывала желание прикоснуться с первых секунд. Имир видела, как облизываются одноклассники, когда смотрят на неë. Только альфы понимают такие взгляды — эти уроды решили, что Джейн — добыча, красивая девочка, которую им нужно распробовать. — Меня зовут Имир, — сказала она смущенно, подойдя к парте, где сидела новенькая. — Если эти придурки станут приставать, ты можешь сказать мне. Я разберусь. Вот же дура. Как я вообще решилась такое сказать? Джейн в ответ улыбнулась так, будто была воплощением солнца. В животе защекотало. Она пялилась, не в силах оторвать взгляда. Её всегда окружали красивые омеги, но Джейн казалась сотворённой из мрамора. — Большое спасибо, — ответила она, заправив выбившуюся прядку за ухо, — как тебя зовут? — Имир. — Какое необычное имя, Имир. «Имир» звучало как пряность, приправа из бабушкиного шкафа, простая и бесхитростная. Имя «Джейн» же создавало впечатление роскоши, красной губной помады и дорогого парфюма. Как вышло так, что уже через неделю Имир страстно целовала Джейн в раздевалке для альф? Как она, прямая, словно палка, прикоснулась к произведению искусства? Будучи неискушённым подростком, Имир не могла насытиться этой близостью, и ей все время хотелось ещё. Она ничего не умела, действуя интуитивно. Неловко трахнуться в школе — ужаснейший вариант из всех возможных, поэтому Джейн пригласила её к себе домой. Там, в комнате девушки, пахнущей сладкими маслами, она совсем сошла с ума от возбуждения. Маленькая омега. Красивая и женственная. Первобытные паттерны подсказывали, что Имир должна была с ней сделать, но страх опозориться перед опытной Джейн брал верх. — Джейн, — шептала она, пока целовала её шею, — я… — Волнуешься? — та поняла её с полуслова и, поднявшись с кровати, подошла зачем-то к своему шкафу. Имир чувствовала, как сосет под ложечкой — неужели она настолько плоха, что Джейн сейчас оденется и вышвырнет ее из дома? Но та вернулась, держа пару пакетиков в руках. Имир пригляделась — маленькие крупицы белого порошка напоминали сцены из фильмов, что она когда-то видела. Тяжелое осознание ударило по голове — это… наркотики? — Откуда оно у тебя? — ужаснулась Имир. — У отца много денег. У меня такой дури уже коллекция собралась. Знаешь, как хорошо вмазаться, а потом заняться диким сексом? Мысль о прежней половой жизни Джейн её бесила — глупая ревность к прошлому опыту ранила самолюбие. Страх плохо справиться с задачей возрос. — Ну что ты, милая моя, — прожурчала Джейн ей на ушко, — родители всегда нудят, что наркотики это зло, и вообще бла бла бла. Но я употребляю… постоянно… знаешь… Джейн потерлась о неё голой грудью с затвердевшими сосками. — Это приносит мне так много счастья. Я постоянно счастлива, когда под кайфом. Что ещё нужно в этой жизни? Просто попробуй… один раз. Папа, конечно, говорил ей, как наркотики ужасны. Он призывал ни за что не соглашаться даже попробовать — будто бы с одной дозы можно мгновенно стать зависимой. Но она была так молода, и ей ещё столько предстояло попробовать! Какой смысл в жизни, если постоянно себя ограничиваешь? Что плохого может случиться? К тому же… Джейн ведь не может желать ей зла? Нежная, добрая и самая красивая в мире, она бы не стала вредить Имир. Поэтому она, единственная дочь Аккерманов, та, с которой они всегда сдували пылинки, согласилась. Достав долларовую банкноту, Джейн скрутила её в трубочку и протянула альфе. Вскоре на столе образовались две белые дорожки — Джейн втянула ноздрями первая, чтобы показать Имир, как надо. Руки немного потряхивало от страха, но не хотелось сдрейфить перед той, кого она обожествляла в своей голове. Повторив действия омеги, она зажмурила глаза и закашлялась — чувство было похоже на закапывание капель от насморка. Джейн рассмеялась так искренне и радостно — Имир хотела навечно остаться в моменте, когда самая горячая девушка в классе стоит перед ней с голой грудью. Эффект наркотика дошёл почти мгновенно — она почувствовала прилив сил, её возбуждение стало сильнее в несколько раз, страх остался где-то позади. Какое приятное чувство — отвлечься хоть на минуту от разрывающей сердце тревоги и просто раствориться в объятиях любимой девушки. Хорошо, что Джейн успела натянуть на неё защиту — Имир уже не контролировала себя, когда не очень аккуратно толкалась в омегу, чувствуя, как эйфория разливается по телу. Заниматься сексом… настолько приятно, особенно когда у девчонки большая грудь и мягкие волосы. При свете дня, пока её родители пропадали на работе, Джейн издавала громкие стоны, распаляющие желание Имир ещё сильнее. И она потеряла голову — Джейн была податлива и готова на всё, о чём Имир мечтала, самоудовлетворяясь дома под одеялом. Действие наркотиков притупляло неудобства и боль, которую они обе могли испытывать, поэтому интерес Имир только поощрялся. Проснувшись от дикой жажды посреди ночи, Имир уже могла мыслить здраво — туман в голове рассеялся, и способность устанавливать причинно-следственные связи к ней вернулась. Перепачканные презервативы на полу, голая Джейн, таблетки фенозепама у её прикроватной тумбочки… и тридцать пропущенных звонков от родителей. Что она, блять, натворила?! Имир схватилась за голову, пытаясь переосмыслить всё, что произошло. Она не наркоманка! Она никогда бы не стала… не будь Джейн рядом… Нельзя говорить папе. Он посмотрит на неё разочарованным взглядом, которого Имир всегда боялась. Он скажет, что зря потратил на неё столько сил, скажет, какая Имир недотёпа и дура. Как объяснить ему, почему прогуляла школу и пропадала всю ночь Бог знает где? Ей пятнадцать лет. У неё только что был первый секс. Первый секс… в наркотическом опьянении. Реальность следовало хорошенько осмыслить — вдруг захотелось одеться и убежать. Волосы Джейн спутались. Она спала, мирно посапывая. Её пушистые длинные ресницы подрагивали, но лицо выражало покой. Тогда Имир поняла, что ей плевать. И на здравый смысл, и на переживания родителей. Остаться с Джейн здесь, наблюдая за тем, как её красивая грудь вздымается, пока она размеренно дышит — вот новый смысл существования. Это было забавно — они знали друг друга только неделю, но уже сделали столько плохих вещей. Что могло быть дальше? Имир улыбнулась, потому что любая в мире глупость казалась привлекательной, только бы она всегда была рядом. Папа злился весь следующий день. Он отказался разогревать для неё ужин, хотя обычно всегда усаживал её за стол, заставляя есть. — От тебя пахнет омегой, Имир, будь добра объясниться, — не выдержал он, слишком долго держав в себе порыв праведной злости. — Папа, ты сошел с ума? От меня никем не пахнет! У тебя что, паранойя? — Глупая девчонка, я знаю, когда ты врёшь. Я твой родитель, если ты не помнишь. Рассказывай, кто это, с кем ты спала. Имир опустила взгляд вниз, покрывшись румянцем. — Её зовут Джейн. Новая одноклассница из Америки. — Сколько ты её знаешь? — Неделю. Леви на мгновение замер. Его обычно холодные глаза наполнились ужасом и разочарованием… Точно как она предполагала. — Я знаю, это плохо, так нельзя, прости меня… — Она могла болеть чем угодно! Могла... Могла быть наркоманкой! На этих словах Имир совсем стушевалась, жалея о том, что совсем не умеет врать — Леви всегда читал по лицу. Раньше она больше всего на свете не хотела расстраивать папу, но сейчас это желание пересилило светлое и, как ей казалось, великое чувство, поселившееся в груди. Не хотелось слушать нотаций — никто не понимал, как сильно Имир влюбилась в Джейн. В ней жила уверенность, что Джейн — её Истинная и они предначертаны судьбой друг другу. Если её Истинная — девчонка, у которой проблема с наркотиками, она ничего не может поделать, только смириться, стараясь помочь ей с этим справиться. Но вышло наоборот. С тех пор она возвращалась к себе домой только вечером — Имир целыми днями торчала у Джейн, учившей её, как доставлять омегам удовольствие и правильно употреблять вещества. Она была счастлива. У неё всё было под контролем. Имир сможет бросить, когда захочет. Да, зачастую ей не хотелось юзать — она не видела в этом смысла, ведь её любимая девушка с ней, других источников дофамина не требовалось, чтобы сделать Имир счастливой. — Кури, — сказала Джесси тоном, не терпящим возражений, протянув Имир самокрутку с марихуаной, — иначе можешь уходить. Так шло по накатанной — секс под веществами, прогулки в парке у её дома, глупые фильмы, под которые девушка засыпала у Имир на плече. Имир думала, что их идиллия будет продолжаться вечно. Они закончат школу, Имир сделает своей омеге предложение, у них будет своя семья. В их взрослой жизни не останется места наркотикам. Будет только любовь. — Так что, вы, получается, вместе? — спросил однажды друг Имир, Райнер, вклинившись между девушками, когда они шутливо чмокнулись. — Конечно, — ответила Аккерман. — Нет, — послышалось от Джейн, сказавшей это почти одновременно с Имир. Сердце пропустило удар. Что это, блять, значит? Райнер неловко почесал затылок и поспешил уйти, сославшись на важные дела. Имир возмущенно посмотрела на омегу, требуя объяснений. — Нам хорошо, детка, и мне нравится с тобой спать, — сказала девушка, — но мы не вместе… мы просто занимаемся сексом, да? И нюхаем. В тот день отчаяние, продравшее до глубины души, заставило Имир безудержно рыдать — после школы она не пошла в гости к Джейн, как всегда, а вернулась домой. Имир не знала, что могло быть хуже этой боли — казалось, что её вывернули наизнанку и разорвали на маленькие кусочки. Тогда захотелось употребить — просто невинная мысль, промелькнувшая в голове, вдруг стала одержимостью. Впервые она сама ощутила эту потребность, тело задрожало в судорогах. Чувство было пугающим. Всё на свете потеряло значение, кроме желания нюхнуть очередную дорожку или съесть пару таблеток ЛСД — неважно, только бы забыть о действительности. Забыть о мире, в котором она — всего лишь инструмент для своей любимой, забавная игрушка, чья участь — быть выкинутой за ненадобностью однажды. — Приходи, — телефон Аккерман зазвенел. Увидев, что звонит Джейн, она хотела проигнорировать вызов, но самоконтроля хватило на пять секунд, — я знаю, в чём ты нуждаешься. Её тошнило от собственной зависимости. Имир пыталась сохранить достоинство, найти себе цену, как всегда говорил папа, но не могла… Не прийти, когда Джейн звала. В тот вечер Имир сожрала кучу таблеток и была непозволительно груба с Джейн. Казалось, что ей это нравилось, словно она специально выводила Имир из себя, чтобы та не могла контролировать свои действия. Джейн… была прекрасна, но безнадежно испорчена. Имир не заметила, как стала такой же. Подобно безвольной зверушке, она подчинялась любому желанию своей любимой, каким бы странным оно ни было. Друзья Джейн стали её друзьями — теперь употребление, которое они делили вдвоем, превратилось в массовый акт удовольствия. Имир впервые попробовала мефедрон, когда увидела, как Джейн беззастенчиво отсасывает своему другу. Её блевануло прямо на диван от этого зрелища. Нужно было подойти, хорошенько ударить мерзкого урода, оттаскать Джейн за волосы и плюнуть ей в лицо, потому что в тот день она убила Имир, сломала её окончательно. Но тело, кажется, парализовало. Имир не могла даже пошевелиться — глаза, полные ужаса, безотрывно смотрели на то, как Джейн было весело сосать член немытого наркомана. — Я тебе советую забыть о ней, — сказал один из её наркоприятелей — темнокожий парень Джек. — Девчонка даст любому, кто её об этом попросит. За такие слова Джеку хотелось врезать, пусть Имир и осознавала, насколько он прав. Горькие слёзы потекли из глаз, сдерживать эмоции больше не получалось. Почему Джейн была к ней так жестока? Разве она не видела… как сильно Имир её любила? Когда быстрый отсос превратился в полноценный половой акт, беззастенчиво происходящий у них на глазах, Имир окончательно потеряла уважение к Джейн, и эмоции захлестнули волной. Когда её жизнь, блять, настолько поменялась? — Понимаешь, Имир, от неё даже Истинный отказался, потому что она не может держать себя в руках, — Джек протянул ей трубочку, указывая на свежую дорожку мефедрона на столе. — Нимфоманка. Родители пытались лечить, но Джейн послала их нахуй. Она, кстати… хотела переспать со своим отцом. Новый приступ тошноты подкрался незаметно — она, вся в слезах, соплях и разводах блевотины на щеках снюхала отведенную порцию наркоты. Уже через пять минут всё перестало иметь значение — трахается ли Джейн у неё на глазах, сидит ли Имир на помойной квартирке, похожей на вонючий притон… было только спокойствие. Она наедине с собой. Только этот волшебный наркотик поможет Имир пережить боль, не сравнимую ни с чем в её жизни. В ту ночь небо выдалось особенно звездным. Имир лежала на гладко выстриженной траве, наблюдая за тем, как мерцают прелестные небесные творения. — Ты расстроена? — Джейн упала рядом с Имир. Ни капли раскаяния на лице. Аккерман её не понимала — она читала в папиных книжках про маньяков, что психопаты не умеют ощущать вину или привязанность. Имир стала заранее относить Джейн к ним, поскольку не представляла, как человек, способный чувствовать, мог поступать таким образом. Её мокрые после душа волосы развевались от легкого ветра, сигарета тлела в тонких пальцах. Глаза на пол лица ничего не выражали. Как кто-то… мог быть настолько красивым и жестоким одновременно? — Не надо, Имир, не грусти, — она улыбнулась совсем как в тот день, когда они впервые встретились, — меня на всех хватит. Хочешь трахнемся прямо здесь, под светом звезд? Так романтично. Последняя фраза была произнесена с явной иронией. Имир боролась с желанием ударить её, снова расплакаться и разблеваться, убежать отсюда к чертям или воткнуть себе нож в горло. — Во сколько лет у тебя был первый секс? — неожиданно спокойным голосом спросила Имир. — В двенадцать. Заняться сексом впервые, когда ты выглядишь и мыслишь как малыш, когда в пору искать хобби и подтягивать оценки… звучало кошмарно. Мурашки прошлись по телу Имир. — Мне всегда было интересно… каково это. И, попробовав однажды, я не смогла остановиться. Она бросила окурок прямо на траву и потянулась в карман за очередной сигаретой. Короткая вспышка огня, и Джейн курила вторую, глубоко затягиваясь. — Я перепробовала всё, о чем только ты можешь подумать, — у Джейн заблестели глаза. — Даже двух одновременно… было классно. В тот момент Имир поняла, насколько Джейн больна. Рассказывая о своих похождениях, девушка настолько увлеклась, что её щеки стали лихорадочно краснеть. Меньше всего Аккерман хотела слышать подробности всей этой грязи, но пришла к неутешительному выводу — она сама стала её частью. — Тебе никогда не хотелось… вылечиться? Полюбить кого-то и хранить верность этому человеку… Джейн звонко засмеялась, выставляя Имир полной дурой. — Ты тоже думаешь, что я больна? Это хрень. Папа так считал — водил меня к психиатру, а потом к священнице-альфе, это была ошибка. Она так долго держалась, но я умею заставлять людей терять голову. Сердце жгло, пока Джейн говорила, как ублажала священницу всё то время, отведенное на исповедь. — Просто… всë бессмысленно, Имир. Ты не понимаешь? — Что ты имеешь ввиду? — Истинный не принял меня, потому что я шлюха. Он сам так сказал. Ты тоже думаешь, что я шлюха? Омега всегда для всех шлюха. Имир сглотнула — она не хотела расстраивать Джейн, несмотря на боль, сжимающую глотку. Не могла произнести плохих слов в еë адрес. Не могла рассказать, какой ужасной иногда её видит. — Для меня ты лучшая в мире, — сдавленно произнесла Имир, стараясь не смотреть в сторону девушки, — и мне обидно, что ты себя разрушаешь. — А ты разве нет? Посмотри на себя. Выглядишь жалко. Упоролась мефедроном. Я до солей ещё не опускалась, по крайней мере. В ту ночь, освещённую мерцающим небосводом, она осознала, какое ничтожное место занимала в жизни Джейн. Но Имир уже была в системе, и где-то в глубине души она боялась, как смерти, это признавать. Джек исправно снабжал еë мефедроном — Имир любила чувство, когда в голове не оставалось ничего, кроме счастья, а конечности выворачивались, будто в них совершенно не было костей. Что бы ни говорила Джейн, Имир не наркоманка. Пара месяцев употребления это пустяки. Люди бросали и после нескольких лет. В конце концов, может и она побыть безвольной слабачкой? Тем более, что на трезвую голову узнавать слухи о Джейн не представлялось возможным. Друзья совсем еë не жалели, надеясь открыть Имир глаза на все недостатки одноклассницы и уберечь её от глупостей. Но никто не догадывался, что каждый новый слух заставлял еë снюхивать всë больше дорожек мефедрона в попытках пережить безответную любовь. — У меня есть отменная дурь, — в очередной раз Джек вытащил пакетик, при виде которого у Имир заблестели глаза. Даже стонущая из соседней комнаты Джейн больше не имела значения. Какая разница, чем Джейн занимается, если Имир станет плевать, когда вещество дойдет до мозга? И что Имир может сделать? Устроить драку? Глупо. Придется перебить половину школы. Лучше отвлечься… раствориться в очередном приступе эйфории. Ни о чëм не думать. Это всë, что Имир искала — частичку покоя в несправедливом мире, где еë любовью стала нимфоманка и наркоманка. — Что-то не так, Джек, — сказала она через пару минут. Голова закружилась. По черепу будто бы застучали молотком. Она чувствовала давящую боль в ушах, словно после самолета, но в тридцать раз хуже. Волна паники накрыла девушку с головой. Имир больше не могла связывать мысли в цепочки. Хотелось лечь — ноги не держали. Пальцы тряслись, а сердце стучало так быстро, что ей казалось, будто она умирает. — Конечно, Имир, — лицо Джека не выражало эмоций, — это же метадон. Мета…что? Набор букв, о котором она ничего не знала, вызвал страшную панику. — Что такое метадон? — судорожно спросила Имир, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Почему ты не сказал? Почему… почему не сказал? Мне страшно, Джек. Мне страшно. Страшно! Она не была властна над разумом. Казалось, что Имир падала в обморок каждую секунду, а потом снова к себе возвращалась. Пальцы тянулись ко рту — может быть, если она блеванет, ей станет легче? — Это идея Джейн. Она подумала, что будет весело дать тебе что-то новое. Сюрприз, — усмехнулся парень, продолжая курить сигарету с марихуаной. Имир упала на пол, несмотря на то, что сидела на диване. Тело тянуло вниз. Пальцы, через раз поддающиеся воздействию, тянулись к горлу, но как только она старательно запихивала их в себя, снова теряла ощущение воли. Хотелось хорошенько настучать себе по голове, встряхнуть за плечи. Приди в себя, Имир! Нельзя сдаваться. В пору было истерически смеяться — до чего докатилась еë жизнь всего за пару месяцев? Что сказали бы родители, увидев любимую дочь в таком состоянии? Она не могла… не могда представить глубину их разочарования, и от одной этой мысли Имир стало тяжелее дышать. Страшно. Так страшно умереть здесь, в гадюшнике, подобно жалкой терпиле, обманутой всеми, кому она успела довериться. — Джейн, — Имир нашла в себе силы крикнуть, — Джейн, пожалуйста, помоги мне. Джек, умоляю, мне страшно. Он посмотрел на неë обеспокоено, словно до нынешней минуты не воспринимал состояние Аккерман всерьëз. — Ёбаное дерьмо… Джек быстро убежал в соседнюю комнату, а затем вернулся с обернутой в одеяло Джейн и еë смазливым… кем он там ей был? — Это плохо, очень плохо, — в панике зашептала Джейн, прижимая руки к лицу. — Нельзя, чтобы меня нашли рядом с ней. Тогда по репутации папы будет удар. Нельзя, чтобы нашли. Мне нужно уйти. Нужно уйти! Уйти! Джейн, кажется, совершенно не беспокоилась о теле, содрогающемся в конвульсиях. Не видела горьких слëз на глазах Имир, не слышала еë шепота, еë мольбы помочь. Рука умоляюще тянулась в сторону девушки, переодевающейся на ходу, хихикающей о чëм-то со своим случайным сексуальным партнером, которого она тоже накачала наркотиками, хотя тому едва исполнилось четырнадцать. Только Джек замешкался, смотря на Имир с сожалением. Он потянулся к телефону и вызвал для неë скорую помощь. — Прости, Имир. Я говорил тебе. Даже мама Джейн проклинает день, когда она родилась. Честно говоря, я с ней только потому, что у неë всегда есть, что употребить. Когда он скрылся, и Аккерман осталась совсем одна, паническая атака усилилась в несколько раз. Она тревожно рассматривала ободранные стены, пакетики, порошки и презервативы, валяющиеся на полу. Люди, у которых есть хоть капля собственного достоинства, не переступили бы и порог этого места. Так бы сказал еë папа. От жгучей обиды заболело горло, и она громко, отчаянно разрыдалась. Стены, привыкшие к звукам другого рода, отзывались грустным эхом. Девушке, которую Имир полюбила, было плевать, умрëт ли она. В ней не взыграло даже обычное человеческое сочувствие. Порыв, что ведет нас к помощи остальным, кажется, был совсем ей чужд. Пиздец. Оказаться такой лохушкой, такой поганой дешевкой, лежать здесь, не в силах пошевелиться, отчаянно ждать помощи. Какая из Имир вообще опора для кого-нибудь? Неудивительно, что Джейн пренебрегла ей. Никто не полюбил бы такую, как она! Никто не полюбил бы такую, как она! Такую, как она! Мерзкую тряпку, которой только что вытерли пол. Тряпку, что обоссали, оставив лежать в тёмном углу, пока кто-нибудь другой не выбросит. Она схватилась за голову, и прядки волос выдирались одна за другой. Так было правильно. Только так можно отмыться. Забыть это. Забыть еë взгляд. Забыть безразличие еë голоса. Забыть, какая она красивая. Забыть обо всем, что случилось с ней за последнее время. Обгрызанные ногти царапали лицо, оставляя кровавые ссадины. Ее рыдания переросли в отчаянные крики. У любого, кто мог услышать Имир, дрогнуло бы сердце. Поэтому старушка, живущая по соседству, ни секунду не медлила — один звонок, и через пару минут в обитель грязи и ужаса ворвалась спасательная служба. Они держали еë ослабленное тело в руках, и она не понимала, что происходит. Чувствовала только, как болело сердце, как наружу рвалась рвота, и белесые пищевые массы накрыли форму одного из врачей. Джейн… больше не было. Света не осталось. Выходит, она употребляла наркотики ради своей прихоти, а не для того, чтобы стать ближе к любимой девочке? Выходит, теперь еë зависимость не имела никакого смысла? Она только зря… зря… — Отпустите меня! — забилась Имир под хваткой врачей, — отпустите! Отпустите! Отпустите! Не звоните папе! Умоляю, не звоните папе! Имир хотелось сгореть от стыда. Куда деться от сочувственных взглядов людей, приехавших её спасти? Где спрятаться? Что делать? Как отсюда убежать? — Умоляю, — еë истерзанный истерикой голос совсем сел, но она не переставала кричать во всю глотку. — Умоляю, умоляю, умоляю! Умоляю! Умоляю! Я больше не буду! Я обещаю, что больше не буду! Только не звоните моему папе! Умоляю! — Пожалуйста, мисс, не сопротивляйтесь. Мы обещаем, что всë будет хорошо. Вам помогут. Двери рехаба встретили еë запахом чистоты и пугающей неизвестности. Лежа на каталке, она смогла разглядеть милые рисунки, украшающие стены, а еще лица врачей, полных сопереживания. Когда ей поставили несколько капельниц, чтобы помочь организму пережить стресс, она чувствовала, как потихоньку возвращается к самой себе. Теперь она со всей ответственностью осознавала, как низко пала, как не ценила своей гордости, как жестоко была обманута девушкой, к которой испытывала самые нежные чувства. Но стало еще хуже, когда в палату вошли родители. Имир никогда не видела, как плачет еë папа, но в тот день он заливался слезами, не в силах что-то говорить. Еë отец, вечно веселый Кай Аккерман, тоже выглядел мрачнее тучи. Никто не находил слов. Огорчение, гнев, непонимание ощущались так, будто имели физическое воплощение и сидели с ними в палате. Но явственнее всего было чувство вины. — Прости нас. Имир не знала, отошла она уже от бэдтрипа или всë еще была в невменяемом состоянии, но еë папа… Всегда поправляющий за собой накидку на диван, перемывающий посуду за посудомойкой, считающий чистоту выше всех остальных человеческих добродетелей… опустился на пол, который был помыт не ИМ. Опустился… на колени. Она вздрогнула. Почему папа… делал это? — Прости нас, — повторил Леви. Его дрожащий голос был пронизан страхом. — Прости, что мы упустили тебя из виду из-за проблем в отношениях. Прости, что я раньше не заметил. Прости, что мы были эгоистами. Прости нас. От его слов защипало в глазах — еë самые лучшие на свете родители имели несчастье родить ублюдскую дочь, но все еще винили себя, считая, что всë можно решить силой семейной любви. — Не надо так говорить! — из недавно высохших глаз снова потекли слезы. — Встань с колен, папа! Леви не двигался, склонившись в глубоком поклоне. — Прости нас. — Встань! Встань! Встань! На крики Имир сбежались медсестры. Они сочли необходимым выпроводить Аккерманов из палаты — встреча не принесла ничего хорошего, но была разрешена родителям по закону. — Прости нас, — продолжал твердить папа, не шевельнувшись. Медсестры смотрели удивленно, одна из них пустила слезу. Такое не каждый день увидишь — обычно родители только и могут, что гнобить своих детей-наркоманов, но её папа… …не хотел вставать — он даже не шелохнулся. Папа всегда был таким — он не обвинял никого, кроме себя, даже если обстоятельства от него не зависели. Он всегда… защищал и любил семью больше всего на свете. А Имир подвела его. Имир разбила сердца людей, за которых отдала бы жизнь, и простить себе это не представлялось возможным. Что ей сказать в свое оправдание? Как успокоить их изорванные души? — Мистер Аккерман, призываю Вас встать, — ладонь врача легла на плечо папы. — Это не поможет сейчас. Я понимаю чувства, которые Вы испытываете, но нужно быть сильным ради неë. Нужно остаться в здравом уме. — Нет, вы не понимаете, это я виноват, — его голос дрожал от слез. — Я во всем виноват. Я не замечал. Я упустил. Я никогда не смогу это исправить. Бывших наркоманов не бывает, да? Я обрëк дочь на это. Обрëк дочь на кошмар до конца жизни. Имир захотелось кричать — как он смел обвинять себя, когда единственной, кто был ответственен за всё, была она сама? Почему он так жестоко обращался с собой? Ей ведь даже взглянуть на него стыдно из-за всепоглощающей вины, которую она ощущала перед человеком, готовым всегда быть на еë стороне. Если бы она поделилась с ним… если бы доверилась папе так, как всегда доверялась… он бы помог, он бы спас глупую дочь, он бы уберег её от всего кошмара, что Имир пришлось испытать! — Кто сказал такую глупость? — с легким раздражением в голосе ответил врач. — Я наркоман в завязке. Чист уже двадцать лет. Леви удивленно взглянул на него, а врач воспользовался моментом и аккуратно увел Аккерманов из палаты дочери. Капельница неторопливо отсчитывала капельки, а больничный потолок был идеально покрашен — ни трещинки, на которую можно отвлечься. Только полный раздрай в голове и много физической слабости. Так выглядела её жизнь теперь. Она забыла время, когда жила без боли внутри. Боль теперь сопровождала её всё время. Когда у неё забрали телефон, и она не могла даже посмотреть на фотографии Джейн. Когда поднимали ранним утром, когда заставляли говорить о чувствах, когда проходили групповые занятия с такими же отбросами общества, как и она. Боль сожаления, боль раскаяния, боль отчаяния от факта, что теперь журчащая, как ручеек, жизнь, которую она знала, пока не встретила Джейн, превратилась в борьбу. Это заведение говорило каждым эхом, что здесь раздавалось, каждой душевной раной его постояльцев — вы теперь обречены на ежедневную борьбу с собой, вам предстоит быть сильнее собственной воли. Идти по жизни как воинствующие, а не познающие. Не проходило ни дня, чтобы она не плакала, уткнувшись в подушку. Чтобы не вспоминала… нежность рук своей любимой, страх после употребления метадона, склонившуюся голову отца. В этих стенах прошло полгода горя, отвращения к себе, сопротивления к изменениям и рвоты от антидепрессантов, к которым она долго привыкала. Семья встретила её так, словно ничего не случилось. Папа обнимал Имир, пока ей не стало трудно дышать, а отец снова называл её любимой доченькой. Кажется, что всё, наконец, встало на круги своя — у неё промытые психотерапией мозги, и к наркоте совсем не тянуло. Папа улыбался, отец флиртовал с ним и провоцировал на шутливые перепалки. В её комнате ничего не поменялось, даже карандаши, которые она оставила на столе, когда раскрашивала, дожидались своей хозяйки с молчаливой покорностью. Врачи сказали, что папа приходил каждый день после работы и сидел до самой ночи. По правилам программы восстановления, подопечным запрещались контакты с внешней средой, даже с родителями. — Я хочу быть рядом, когда моему ребенку тяжело, и мне плевать, что вы думаете. Я не нарушаю правил. Не обращайте на меня внимания. Пусть и на два этажа выше, но она здесь. Я чувствую, что Имир дышит. Имир жива. Этого достаточно, — передала его слова тронутая до глубины души медсестра. Как она могла посмотреть им в глаза, если стыд сжигал её дотла? Но страшнее всего было возвращаться в школу, где все почему-то знали, от чего лечилась одноклассница. Куча округленных глаз и шёпот за спиной стали её новой действительностью. Это можно было пережить, но, ко всему прочему, удар пришел с неожиданной стороны — Джейн открыто насмехалась над ней, подчеркивая клеймо наркоманки, которое навесило на неё общество. Она знала, что Имир не станет ей вредить. Знала, что её сердце, теплое и мягкое, не пойдет против той, кого она когда-то любила. Джейн прекрасно читала людей и знала, куда давить. Не общаясь ни с кем, кроме Райнера, Имир снова думала о наркотиках. Забыть всё и вмазаться до потери сознания… — Прости. Прости меня, Имир, я во всем виноват, — воспоминание со склонившимся отцом возникло в сознании, и она замотала головой. Нет уж. Обратной дороги не будет. Папе больше не придëтся краснеть за неё! Она проводила время с Райнером, который предпочитал протеиновые коктейли алкоголю и тренировки на футбольном поле химическому сексу. Рядом с ним было просто оставаться нормальным человеком, и она не заметила, как его сострадание заставляло её улыбаться. Наблюдать золотой час. Наслаждаться прохладой воздуха. Замечать, как прекрасна жизнь в её естественных проявлениях. Тогда она решила купить гитару, на которой неумело училась играть по урокам на ютубе. А через пару дней упала в объятия папы, рыдая, шепча слова извинения. Он был лучшим на свете, потому что обычно не показывал эмоций, но в нужные моменты всегда проявлял к ней нежность. Не было ни дня, чтобы папа не поддержал её. Имир понимала, что была глупой — на самом деле, она никогда не видела разочарования в его глазах, но убеждала себя в обратном каждый день своего употребления, потому что разочаровалась в себе сама. — Она вышла из рехаба, но что это меняет? Бывших наркоманов не бывает. Скоро начнет гнить заживо от метадона. Джейн болтала с подружкой из параллельного класса, когда Имир вошла в кабинет. Держаться, держаться, держаться. Она не станет расстраиваться из-за больной и несчастной девочки, которой не повезло отправиться на лечение. Её судьба — сторчаться уже через пару лет, а Имир… она… Она выиграла джекпот! Но почему слова Джейн всё ещё настолько ранили, били по самым больным местам, изводили до сумасшествия? В ней не было ничего такого, что она не нашла бы в другой омеге. Красивых девочек всюду полно, а Имир, пусть и с подмоченной репутацией, но не уродина. Почему так тянуло к запретному, грязному, отвратительному? Почему её облик, потрепанный жизнью, казался ей самым изящным в мире? — Меня зовут Хистория, — часом позже вошла маленькая светловолосая девушка, похожая на фарфоровую куколку. Пространство заполнилось запахом полевых цветов. Имир непроизвольно потянула воздух ноздрями, принюхиваясь. Её сердце почему-то забилось сильнее. Хистория замолчала, смотря Имир прямо в глаза — словно забыла, что собиралась представиться перед классом. — Хистория Смит. Я буду учиться с вами, — она улыбалась, как яркое солнышко, и Аккерман залюбовалась ею. Но отклик прошлых травм быстро привел её в себя — нет, никаких омег больше. Не следует смотреть на неё дольше положенного. Но Хистория подошла именно к её парте, попросив разрешения сесть рядом. Имир хотелось бы отказать, потому что запах этой омеги сбивал с толку, очень сильно влëк и цеплял. Поэтому она робко кивнула, не желая обидеть незнакомку. Вблизи она была ещё красивее — длинные светлые ресницы и большие голубые глаза, маленькие ладошки, роскошные локоны, спадающие на её узкие плечи. Та почему-то зарделась, мимолетно поглядывая на Имир и сразу же отводя взгляд. Неужели слухи о её зависимости уже дошли до новой одноклассницы? — Привет, Хистория, меня зовут Джейн, — на перемене к их парте подошла вышеупомянутая, а Имир тут же встала, не желая слышать еë слов и вообще с ней взаимодействовать. Хистория, кажется, общалась с энтузиазмом. Это было дерьмово — вдруг Джейн сблизится с ней и так же подсадит на вещества? Ну и пусть! Наплевать! Почему Имир вообще… волнует судьба едва знакомой девушки? — Не общайся с ней, — немного психопатично, как и всегда, звучала Имир, а затем смутилась этого. Урок уже начался — нудный учитель рассказывал про историю острова, но Аккерман не видела никого, кроме Хистории. — Она не та, с кем стоит дружить, правда. Не спрашивай, почему, просто я вижу, что ты нормальная. Это рекомендация. Смит смотрит удивленно, но затем её взгляд расслабляется, и она мягко улыбается. Что за глупости с сердцем Имир — почему оно так стучит? — Спасибо, — Хистория кивнула, — я бы не подумала о ней ничего такого. Выглядит как… дружелюбная девушка. Имир саркастично улыбнулась, и в голове пронеслись обрывки воспоминаний, в которых дружелюбная девушка бросила её на произвол судьбы в богом забытом месте. — Конечно, решать тебе, но она умеет казаться милой, а потом расхуярить жизнь человека в клочья, — сказала Имир со злобным оскалом. — Черт, прости. Не стоило ругаться. — Нет, ничего, я не против, — захихикала Хистория. Имир посмотрела на нее с беспокойством — может быть, она немножечко не в себе, иначе почему всё время улыбалась, смеялась и краснела? — Спасибо тебе большое за предостережение, — громко сказала Хистория, и на её голос все обернулись. Она снова покраснела. — Простите! Простите! Имир не смогла сдержаться — она засмеялась в голос. Совершенно искренне, без страшных мыслей в голове, Аккерман смеялась впервые за долгое время. Это ощущалось странно — знакомы всего ничего, но тяжесть на сердце Имир почему-то стала легче. Она облегченно выдохнула — по крайней мере, они смогут уживаться, как соседки по парте. — Не хочешь сходить куда-нибудь после школы? Я имею в виду… может быть, поедим мороженое… или пойдем в кино… ты любишь ужастики? Имир раскашлялась, услышав неожиданное предложение после месяца их непринуждённого приятельского общения. — Лучше мороженое, — ответила она, терзаясь, стоит ли сближаться с милашкой-омегой. А вдруг она тоже… наркоманка? Алкоголичка? Лудоманка? Проститутка? Имир затрясла головой. Только идиотки перестанут доверять всем на свете людям из-за неудачного опыта. — Неожиданный выбор, — сказала Хистория, когда посмотрела на мятные шарики в вазочке для мороженого. — Это же вкусно! — сказала она с большей энергией, чем собиралась. — Ты что, никогда не пробовала? Имир поддела ложечкой добротный кусок холодного лакомства и протянула омеге. — Я… я… я… Хистория растерялась, и альфе показалось, что это слишком — чего Имир вообще… ведет себя как дурочка… Но Хистория собралась и, несмотря на то, насколько смущённой выглядела, съела содержимое ложки. — Не так плохо, как я ожидала! — признала Хистория. — Хочешь попробовать мое? У Хистории было три разных шарика — клубничное, карамельное с ореховой посыпкой и орео. — Нет, знаешь, я не очень… Смит отломила почти половину от шарика с орехами и положила в вазочку, не дожидаясь ответа. — Невозможно, чтобы кто-то в этом мире не любил ореховое мороженое, — объяснила Хистория, заулыбавшись. Сердце снова стало ощущать то волнение, какое было рядом с Джейн, и тревога парализовала Имир. Улыбка Хистории похожа на луч солнышка. За этими прекрасными чертами лица не могло скрываться что-то злое. «Ты думала о Джейн то же самое», — зазвучал предательский голос разума, и ей захотелось… сбежать. — Прости, мне нужно идти, — Имир резко встала из-за стола и, нацепив рюкзак на плечо одной лямкой, направилась в сторону выхода. — Имир, постой! — девушка выглядела растерянной. — Что случилось? Почему так… неожиданно? — Ты мне не нравишься, Хистория, — бросила Имир напоследок. Та мгновенно опустилась обратно на свой стул. «Все омеги кажутся милыми, а на деле только хотят разрушить мою жизнь», — убеждала Имир себя, но не верила своим словам до конца. Чистый взгляд небесных глаз не мог ей врать. Она теперь другая, ей исполнилось шестнадцать. Имир прошла через многое — сейчас она взрослее всех своих сверстников. Имир разбирается в людях. Но не может рисковать… не может, не может, не может. Вдруг Хистория не та, кем кажется? А Имир снова влюбится. Сорвется. Расстроит своего папу. — Понимаешь, Хистория? Я просто пытаюсь защитить тебя. Имир наркоманка. С такими людьми лучше не связываться. Она услышала то, что не должна была, когда пришла в школу раньше обычного — их с Хисторией стол уже был окружен Джейн и её свитой. — Лучше не сиди с ней, — сказала одна из её одноклассниц. — Я слышала, что наркоманы болеют ВИЧ. Имир твердила себе, что нельзя реагировать на провокации; она сдерживала гнев, чтобы не попасть в неприятности, стремилась всем видом показать, насколько ей безразличны чужие слова. Но когда они говорили это Хистории… — Пошла нахуй, — процедила Имир, схватив мерзкую сучку за руку и оттолкнув от парты. Новая волна ругательств обрушилась на альфу, но вскоре пришел учитель, и всем пришлось разойтись по местам. Хистория выглядела обеспокоенной, уязвленной и… печальной. Почему Имир невыносимо видеть её печальной? Так глупо. Она, кажется, снова… влюбилась в омегу? Значит, ей нужно было вырвать свое сердце и выбросить его к чертям собачьим. «Ни одна красивая вкусно пахнущая девочка не заставит меня потерять голову», — убеждала она себя, когда, взяв в охапку все свои вещи, пересела за последнюю парту. Девчачий шепот заполнил аудиторию. Хистория даже не посмотрела ей вслед — Имир понимала, почему. Она сделала все, чтобы отвратить Хисторию — так будет лучше для всех. Для Имир, которая доживет свою никчемную жизнь, стараясь не доставить никому проблем. Для Хистории, заслуживающей большего, чем такой кусок дерьма. — Я поражена, — Джейн впервые заговорила с ней после их инцидента, — как ты отшила эту дурочку. Тело Имир задрожало. Голос, который она любила больше всего в мире когда-то, снова был обращен к ней. Раньше он звучал для Имир ангельской песнью, но сейчас ощущался раздражающей трелью. — Знаешь, как я скучаю? — Джейн приблизилась опасно близко — её дыхание касалось кожи альфы. Не нужно, Имир. Нельзя. Ты не имеешь права. — И мне так стыдно за то, как я поступила с тобой, — её большие глаза не сожалели по правде. Они не умели этого — какую бы эмоцию ни испытывала Джейн, глаза всегда сохраняли безразличие. Самое страшное произошло — губы, намазанные персиковым блеском, поцеловали её. Мгновение, о котором Имир мечтала, пока лежала в рехабе, то, на что она рассчитывала, когда вышла оттуда… свершилось. Минутная слабость. Легкое помутнение рассудка. Она проиграла битву, но война ещё не закончилась. Проходящая мимо Хистория посмотрела на них осуждающе — кажется, её взгляд мог испепелить насквозь. — Тебе не с кем употреблять, да? — спросила Имир, отстранившись. Нежным движением она провела пальцем по её нижней губе. — Не в этом дело! — Разве у нас могут быть другие дела? Имир отвернулась, не слушая вопли Джейн, и ушла. Как странно… сейчас она не понимала, почему эта девушка вообще её привлекала. Имир видела её настоящее лицо. Оно было отвратительным. — Ты дура, — кинула в неë Хистория, пережидающая дождь под козырьком школы. — Ты просто невероятная дура, я таких ещё не видела. И лицемерка! И пустословка! В таком состоянии она напоминала разъяренного цыпленка — маленького, но переполненного возмущением. Вроде бы обидно, но так… смешно видеть, как она ругается! — Прости меня. За то, что было в кафе. И за всё остальное. Хистория вздернула подбородок. — Мне твои извинения не нужны. Она раскрыла маленький розовый зонтик и убежала по ступенькам. Её изящный силуэт отдалялся, пока Имир думала о теплоте, которую вызывала в ней Хистория. Джейн вообще померкла рядом с ней — открытой, искренней и… по-настоящему доброй. — Я влюбился, Имир, я влюбился в Хисторию, понимаешь? — разнылся однажды Райнер, заставляя Имир поедать очередную пачку протеиновых чипсов. — Ты даже пальца её не стоишь, — оскалилась Имир, чувствуя навязчивое желание побить друга. — Почему? Я спортсмен, а спортсменам по правилам достается самая красивая омега. — По каким это правилам, придурок? — По всем известным канонам, — Браун тоже начал злиться, отобрав у Имир чипсы. — Не знаю таких канонов! Ревность ощущалась неправильной — она не имела права ревновать Хисторию, ведь та никем ей не приходилась, но одна мысль о Райнере рядом с ней заставляла её пылать. Нет. Он не будет её касаться! Ни за что! — Спасибо тебе большое, Райнер. Уже на следующий день он принялся действовать — подарил ей коробку конфет из бельгийского шоколада. Пока Райнер светился от счастья, как дебил, Имир разорвала в клочья свою тетрадь — слава Богу, никто не заметил. — Что за хуйня, Браун? — спросила Имир, когда они пошли обедать на перемене. — Зачем пристаешь к девчонке? — Не понимаю, какое тебе дело, — процедил он сквозь зубы. Она замолчала, думая о том, что он прав. Имир не могла ревновать Хисторию… «Что я могу ей дать?» — спрашивала Имир у себя, смотря на то, как Смит улыбалась Райнеру, и не находила ответа. Он честный, добрый, никогда не обидит её. Пусть Хистория лучше… держится его. Да. Так и следовало поступить. И она глотала поползновения Райнера на Хисторию — тот приносил ей букеты, кормил сладостями и сэндвичами собственного приготовления. От гнева тело Имир чесалось, и она оставляла на нём кровавые раны, потому что не знала, как ещё справляться. — Имир, почему ты избегаешь меня? — спросила подкараулившая её после уроков Джейн. Какая-то часть тела Имир всё ещё принадлежала Джейн — иначе она не могла объяснить, почему конечности замирали, когда та обращалась к ней, а рот не мог выдавить и слова. — Маленькая блондинка запудрила тебе мозги? Сердце вздрогнуло — такая, как Джейн, не имела права говорить о Хистории. — Хватит, — ответила Имир дрожащим голосом. Джейн рассмеялась тем смехом, который Имир раньше любила больше всего на свете. — Имир, знаешь, я, — Джейн подходила все ближе, — последнее время думаю, что я готова к… отношениям. Хочу встречаться с тобой. Не поверить своим ушам, когда слышишь подобные слова… увидеть уязвимость на лице, привыкшем врать. Ну что же, Имир. Это ведь та, кого ты заслуживаешь? Наркоманка, раздвигающая ноги перед всеми, кто попросит. Разве Имир хоть в одной Вселенной могла заслужить Хисторию? Как можно простой смертной желать Богиню с Олимпа? Отголоски нежной привязанности к Джейн отозвались сладкой негой где-то в животе, но сердце больше не трепыхалось, как раньше. Сердце больше не любило Джейн. — Не хочу, — ответила Имир резко, словно отдирала старый пластырь с кожи. Джейн рассмеялась самым нервным смехом из всех. Её глаза, не выражающие ничего, сейчас были наполнены странной тоской, которую Имир раньше не видела. — Почему?! Ты ведь хотела! Ты бегала за мной, как собака! «Ясно, как она это видела», — промелькнуло в голове у Имир. — Теперь не хочу. Быть свободной от разрушающих чувств казалось сном, чем-то ненастоящим, тем, во что не стоило верить ни в коем случае. Школьный дворик, совсем как в клише, только тут нет цветущей сакуры. Здесь были только ветер и перешёптывания учеников за спиной, а вместо милой сенпай оставалось довольствоваться унижением глубоко больной девочкой. — Ну и сдохни тогда, ёбаная мразь! — крикнула Джейн, озираясь по сторонам. Заинтересованные школьники тут же разбежались по делам, словно минуту назал все вокруг не замерли, наблюдая глупую сцену. Среди наблюдавших Имир заметила белокурую макушку и знакомый взгляд голубых глаз — пронзительный, даже больше, чем у папы, но теплый, как летнее море. Все, что оставалось Имир, — тосковать по любви, которой у неё никогда не будет. Она замечала взгляды Хистории, но та сразу же переводила их в сторону, стоило Имир посмотреть на неё в ответ. Будь Имир смелее, не оставила бы надежды быть рядом с Хисторией. Не наблюдала бы за флиртующим Райнером, скрипя зубами. Будь Имир смелее, она бы избила одноклассниц, распускавших про неё слухи. Давление со стороны общества усилилось, когда она отказала Джейн — та снова придумала кучу баек про её употребление. Она была красивой и (на удивление) не выглядела потрепанной, торчащей шлюхой, потому никто не видел в ней недостатков. Омеги в их классе мечтали стать ею, альфы — присунуть между её идеальных ног. — Странно, что она вообще учится с нормальными людьми. Я думала, для таких есть специальные учреждения… там, где их связывают и держат в палатах с белыми стенами… Язвительный смех воспринимался неотъемлемой частью существования. Тело будто бы замирало, когда о Имир говорили гадости. Казалось, что признать факт буллинга — уже проиграть. Если делать вид, что ничего не происходит, то так оно и будет, верно? «Помойная наркоманка». «Жаль, что ты не умерла, когда передознулась». «Проверься на СПИД». «Держитесь от нее подальше, она употребляет». «Для тех моих учеников, что имели опыт с запрещёнными веществами, предупреждаю: тут есть камеры, не смейте и думать украсть что-то с моего стола». «Бывших наркоманов не бывает». «Когда наркоман врет? Каждый раз, когда открывает рот». Надписи на шкафчиках, обсасывание каждой неудачной фотографии в закрытых чатах, слив нюдсов, предназначавшихся только для Джейн, вечные оскорбления и унижения, с которыми она ничего не делала. Как ещё могла смотреть на неё Хистория? Как на жалкую идиотку, в которой от альфы только половые признаки. Она была настолько слабой, немощной и ненужной этому миру, что в очередной раз зациклилась на мысли о суициде. Даже сидящий на коленях папа уже не производил нужного впечатления — сто раз пережёванное воспоминание не воспринималось болезненно. Имир считала, что ему будет гораздо лучше без беремени в виде неё. Свести счеты с жизнью казалось самым логичным решением — если бывших наркоманов не бывает, и это клеймо на всю жизнь, то как Имир сможет продолжать свою жизнь? Она бы точно решилась на непоправимое, если бы однажды не обнаружила в школьном шкафчике… …печенье? Это была металлическая коробка, в которой обычно хранятся белые ребристые печенья, но эти оказались приятного зеленого цвета. Она опасливо взяла одно в руку и принюхалась — это была мята. Кто-то подложил ей… мятные печенья? Имир стала разглядывать коробку с нарисованными на ней зайчиками, пытаясь найти опознавательные знаки или записку, но ей не удалось. Печенье оказалось вкусным — мягеньким, в меру маслянистым, оставляющим прекрасный вкус мяты на кончике языка. Коробка была забита доверху, и Аккерман таскалась с ней всю неделю. Всякий раз, когда Имир чувствовала себя полным дерьмом, она ела вкусные лакомства, думая о том, что кто-то подарил ей их, потратил время, чтобы испечь. — Папа, попробуй, — сказала она, притащив их на кухню. — Я не ем еду, если не знаю, кто приготовил. — Ну съешь ты уже! Ничего не случится! Такой энтузиазм не оставил равнодушным даже Леви, и он брезгливо схватил печенье и медленно зажевал. Озарение, как это на самом деле вкусно, сразу же отразилось на его лице. — Только не говори, что ты сама приготовила, я всё равно не поверю. Имир рассмеялась, ничего не ответив отцу. Он остался в полном недоумении, продолжая чистить и без того чистую печку. Та милая коробка стала для неё символом надежды — словно кто-то, помимо семьи, всё ещё мог увидеть в ней светлые стороны. Когда печенья закончились, новая порция появилась на прежнем месте — теперь они лежали в прозрачном мешочке, перевязанном розовой атласной лентой. Снова мятные! Она заулыбалась, прижимая шуршащий пакетик к сердцу, не веря, что для неё сделали такой милый подарок уже во второй раз. — Откуда они? — спросила Джейн в лоб, заметив, что на парте Имир постоянно появляются маленькие зелёные штуковины. Отвечать не хотелось — секрет оставался только между ней и тайным кондитером, подбадривающим её самым лучшим из всех способов. Однажды новой металлической коробочки, на этот раз с птичками, не оказалось в её сумке, хотя она точно знала, что положила её туда. Имир испугалась так, словно из-под ног выбили единственную опору, украли смысл, помогающий ей справляться. — Не это ли ищешь? — спросила Джейн у растерянной Аккерман, когда вернулась со своей свитой после обеда. В тонких пальчиках она держала коробочку, и у Имир совсем заходилось сердце — ничего хорошего она от неё не ждала. — Когда ты начала копаться по чужим сумкам? — презрительно ответила Имир, протянув руку. — Отдай. Джейн, кажется, злилась — её ноздри тяжело вздымались, и вена выступила на лбу. — Я тоже хочу попробовать, — девушка демонстративно открыла крышку. Она резким движением перевернула ее верх дном, и печенья посыпались, разбиваясь о пол, превращаясь в бесформенную кашицу. Пиздец. Это был полный пиздец. Она оторопела, не зная, как сдержать себя — что делать, чтобы не отметелить эту омегу к хуям собачим? — Зачем… зачем ты это сделала? Голос, который заговорил, принадлежал Хистории. Имир вздрогнула, не ожидая — та никогда не лезла в их перепалки, предпочитая держаться подальше от диких животных. Имир обернулась, чтобы посмотреть на неё. В глазах Хистории стояли слезы. — Зачем… ты… зачем ты это сделала? — повторяла она, но теперь звучала разъярëнно. В тот миг, когда слезы текли по её прекрасным щекам, когда голубые глаза отражали всю печаль этого мира, а её крохотный нос схлипывал, стараясь удержаться от неконтролируемых рыданий… В тот миг, когда Имир увидела, насколько эта девчонка всегда, с первого дня, как пришла сюда, была рядом с ней…. В тот миг, когда она осознала, что ела печенья, приготовленные этими прекрасными руками, тянущимися к уголкам глаз, чтобы вытереть блестящие капельки… Имир поняла, что хочет провести с ней остаток своей жизни, даже если каждый день придется бороться с ломкой, суицидальными мыслями, собой и всем миром. Имир поняла, что Хистория — её Истинная. Тогда всё потеряло значение. Было плевать, когда тупые шлюховатые омеги задевали её гордость, но они посмели расстроить Хисторию, и это не могло быть прощено. Отвесив жесткую пощечину Джейн, она опустилась на пол, собирая безнадежную кашицу из теста. Плевать, что о ней подумает этот контингент людей. Она не упустит больше ни крупицу её заботы. — Имир, не надо… оставь это, — подошла к ней Хистория, дотронувшись мягкой ладошкой до её спины. — Я приготовлю новые. Тонкая струйка крови лилась из носа Джейн, испуганные подружки выбежали из класса, оставив её вытирать нос влажными салфетками. — Ты об этом пожалеешь тысячу раз, Имир, я тебе клянусь. Дай мне всего один день, и жизнь станет для тебя одним большим кошмаром. Имир улыбнулась. — Моя жизнь с первой нашей встречи была кошмаром, но ты этого не замечала. Имир обратила взгляд на Хисторию, улыбающуюся самой чистой, самой красивой улыбкой на свете, и почему-то на душе стало так хорошо, словно раньше там не было одной большой зияющей дыры. — Нужно было бросить тебя подыхать! Зря мы тебя пожалели! Ждать извинений или раскаяния от психопатки не приходилось. Имир взяла Хисторию за руку, переплетая их пальцы. Покрасневшая девушка опустила взгляд вниз, но не вынимала ладони. — Я забуду это, Имир, — вдруг послышалось позади, когда они почти вышли из класса. — Обещаю, что забуду, никому не скажу! Не уходи с ней… пожалуйста, не уходи с ней… Тело замерло, помня, как оно раньше любило этого человека, и как тяжело было видеть её такой когда-то. — Мне так жаль. Мне очень жаль. Мне очень, очень, очень жаль. Она не знала — Джейн говорила искренне, или Имир снова купилась на очередную её выходку? — Знаю, что я отвратительная. Знаю. Но только ты видела во мне личность, видела то, что никто больше не видел. Я умоляю. Большие глаза смотрели на Имир с надеждой, словно Джейн действительно могла бы повернуть время вспять. Но Имир не чувствовала к ней ничего. Горе, выплаканное во время реабилитации, задавило любые чувства, а доброта Хистории стёрла боль. Она ничего ей не ответила, выйдя вместе со своей омегой. Снова начался дождь — та достала зонтик с клубничками, протянула его Имир и прижалась ближе. — Я хочу сказать, что горжусь тобой, Имир, — смущенно выговорила Хистория. — Мне еще многое предстоит о тебе узнать, но я чувствую, что смогу понять. Наверное, ты тоже ощутила… что мы… Имир ничего не сказала — она лишь крепко обняла её, зарываясь носом в прекрасные светлые волосы. Чувство покоя, потерянное ею в пылу первой влюбленности, наконец, вернулось. — Обещаю, что ради тебя, — она прижала Хисторию к своей груди, — я буду каждый день стремиться к лучшему. Ради тебя я не стану сдаваться. Ради тебя… и ради себя, в первую очередь. Джейн умерла через несколько месяцев. Её убил друг по употреблению — у него случился дебют шизофрении, когда он передознулся солями. Фотографии с её растерзанным телом еще долго обсуждались в школьных чатах, а Имир прорыдала неделю, когда увидела ужас, сотворенный с девушкой, на которую она больше не держала зла. Но у Имир всё было хорошо — она была чистой уже 270 дней. И собиралась быть целую вечность.