Танец Феникса

— Я убью их. Ярость Тасянь-цзюня похожа на бушующее пламя. Першение царапает горло, душит крепкой хваткой жестокой руки — не вдохнешь, не выдохнешь. Огонь из драконьей пасти алыми цветами покрывает одежды равно желанной и ненавидимой наложницы. Чу Ваньнин знает, что в силах противостоять этой стихии, да и любой другой тоже. Сил у него немного, но он готов бросить их своей цели под ноги, все, сколько есть — была бы только еще эта цель. Человеку, чья жизнь утратила любую ценность, обидна не смерть, обидна смерть напрасная. Он терпит побои и унижения, устремив стеклянный взгляд на пылающее в лихорадке пространство, считает в мыслях звезды, только звезда одна. Юйхэн. Он не собирается сдаваться безумию императора, чьи неожиданные взрывы подобны спящим вулканам, время от времени вдруг плюющим в Небеса убийственным огнем. Чу Ваньнин знает, что нужно лишь переждать, сохранив в душе разорванный и сшитый из лоскутов заново луч надежды. Иногда после таких выплесков ярости, разрушив и растоптав все, до чего мог дотянуться, в том числе и гордость своего учителя, Мо Жань утихает. Всегда внезапно и как-то растерянно, будто не зная, что делать дальше, император молча укладывает голову на его колени. И Ваньнин, даже лишенный сил, замученный не то лаской, не то расправой, гладит Тасянь-цзюня — зарывается пальцами в темные волны волос, распутывает колтуны и расплетает косы; гладит, как дикого волка, вдруг переставшего вгрызаться в горло и жалобно заскулившего маленьким щенком. И сердце учителя замирает в груди трепетно и робко, согретое штопанной-перештопанной надеждой на спасение этой черной души, которая — Чу Ваньнин знает, — стоит того, чтобы снова и снова вставать под огонь императорского гнева. Но сейчас император не гневается. Каждое слово падает с языка вальяжно, словно камни вейци, брошенные на доску длинными пальцами. Холодными, как у мертвого. — Я убью их всех, Чу Ваньнин, — он даже смеется, смех колюч и резок, и Ваньнина режет, режет подобно ножам, но лучше бы то были ножи. Вместо пламени его нутро окутывает морозом: обрушивается обжигающе-холодной водой и топит в отчаянии, раздирая легкие осколками льда. Чу Ваньнин ненавидит холод — он теряется в нем, как привыкший ходить по твердой земле проваливается в рыхлый снег. Он теряется в таком Тасянь-цзюне — отчужденном и обманчиво-безмятежном, хотя стены императорской спальни видели его отнюдь не таким. До сего дня. Чу Ваньнин стискивает пальцы и отводит взгляд от насмешливо вздернутых бровей. Император поводит плечами под расшитой золотом мантией, откидываясь на постели, и смотрит из-под полуопущенных ресниц выжидающе-равнодушно. Сталь клинка, занесенного над беззащитно открытой шеей. Хочется втянуть опасливо голову в плечи, сжаться в неуютно-стыдливый комок, отступить на пару шагов. Нельзя. Ваньнину — нельзя. Он выпрямляет спину — казалось бы, куда сильней? — и скрещивает руки на груди. — Ты прекрасно знаешь, что я против того, чтобы ты распоряжался чужими жизнями. С какой стати на этот раз ты соизволил уведомить меня заранее о своих планах? Тон его дерзок, как шаг на тонкий лед. Под коркой, готовой треснуть — не вода, а привычный яростный жар, но Чу Ваньнин предпочел бы его этой странной игре. На кону жизни людей маленького клана, о котором он слышал лишь мельком; с чего бы император решил поглумиться над своим учителем таким способом? Предлог... для чего? Лед оказывается прочен и невозмутимо-бел; Тасянь-цзюнь ухмыляется, скаля белые зубы. Множество свечей, расставленных по всей спальне, позволяют Чу Ваньнину разглядеть блеск довольства в зрачках императора. Полумрака, обычно присущего этой комнате, сегодня нет и в помине — и оттого чувство опасности обостряется. Ваньнин тоже сейчас как на ладони: тем очевиднее каждая прореха в его ответной холодности, выдающая небезразличие к теме странной беседы. Он едва не вздрагивает, малодушно и жалко, от следующих слов Тасянь-цзюня: — Я думаю пощадить их, если ты кое-что сделаешь для меня. Отпустить с миром каждого из тех, кто был мной схвачен. Более того, я не стану причинять им вреда в дальнейшем — мне нет интереса уничтожать тех, кто не представляет угрозы. Одного взгляда на это красивое лицо, залитое теплым светом огня, достаточно, чтобы поверить в искренность его намерений. У Чу Ваньнина перехватывает дыхание от того, как смягчаются черты императора — растаявший воск, проступившая сквозь него юность, память о прежней мирной жизни на Пике Сышэн и звонко-радостном «Учитель!»... Приманка глотается с обреченным послушанием. Он проигрывает, вновь проигрывает — в который раз добровольно клонит голову, и дерзкий пламень в глазах гаснет. — Что... — беспомощно срывается с губ охрипшим, ослабевшим голосом. — Что мне нужно сделать? В ответ император медленно, словно нехотя, поднимает кисть руки и сгибает пальцы — один, второй, третий, Чу Ваньнин смотрит, как завороженный, — чтобы поманить к себе учителя. Ближе, еще ближе, шаг за шагом, как поднимаются на плаху, но сердце в груди колотится часто-часто, будто сердце — птица, что бьет крыльями изнутри по реберной клетке. Глаза феникса подмечают аккуратный сверток, будто в издевке нарочно сложенный совсем рядом с бедром раскинувшегося по постели Тасянь-цзюня. Гневно поджав губы, Ваньнин медлит несколько мгновений, но наживка слишком заманчива, чтоб не попасться на нее. Он попадается: расправляет шелк, алое на алом, воздушное и невесомое, тут же отложенное в сторону ради того, чтобы взять в руки веер. Вееров два, и то (к разочарованию Ваньнина) не боевые веера, танцевальные — красным струится ткань на них, разворачиваясь двумя шлейфами. Столь же красиво, сколь бессмысленно. Он поднимает голову и смотрит в упор, в насмешливые темные глаза, а в собственных плещется кристально чистое непонимание. — Я не умею танцевать. Император ухмыляется широко и нагло, ничуть не смутясь, будто пропустив мимо ушей слова учителя. Разумные доводы и возражения разбиваются о его несокрушимую уверенность, отброшенные осколками в угоду новой прихоти. — Ты будешь, — и то не вопрос, а утверждение, преисполненное самодовольства. Тасянь-цзюнь необычайно горд своей выдумкой, и на лице его сквозь жесткие черты на миг проступает невинно-радостное предвкушение увлекательного зрелища, как дети смотрят на уличные представления. Чу Ваньнин узнает этот блеск в глазах, хоть никогда и не был любителем уличных театров. А теперь представлением должен стать он сам, и от этой мысли нутро его холодеет, а останки искалеченной гордости протестующе вздрагивают в разбитой душе — упрямо, зло, до привкуса железа во рту, будто бы не было этих унизительных лет, клейменных новым именем. Именем наложницы. — Чу Фэй, поторопись. Этот достопочтенный не будет ждать до утра. Чу Фэй. Чу Фэй поднимает голову и смотрит, смотрит невидящим взором на веер в своей руке. Пальцы сводит от напряжения — в крови вскипает жажда стиснуть, переломить, изорвать тончайшую ткань в клочья и швырнуть в ухмыляющееся лицо, которое язык учителя никогда, даже в самом глубоком колодце отчаяния, не посмеет назвать ненавистным. Даже со дна колодца Чу Ваньнину пока еще виден свет. Даже торгуясь с ним, Мо Жань еще готов щадить людей. Надежда пробивается нежным цветком в удушливом безнадежном мраке. Любовь затапливает измученное сердце, проливая сладкий мед на горечь вины, и лед в глазах Чу Ваньнина трескается, пробитый стальным клинком решимости. Пусть ему уже никогда не стать достойным учителем, не исправить прошлых ошибок, не исцелить ран своего ученика. Пусть глупая давняя гордость — последнее, что он может положить на алтарь своей неистовой веры в последние крохи света в сердце Мо Жаня. И Чу Ваньнин кладет ее на постель с алыми простынями, обменивая на пару танцевальных вееров. — Ты пощадишь людей, — глухо требует он, и Тасянь-цзюнь смеется в ответ счастливым смехом победителя. — Да, моя Чу Фэй. Чу Фэй снимает с себя одеяние, белые пальцы развязывают пояс на беззвездно-черной ткани — будто сгусток темноты, украденный у ночи за дверями дворца Ушань. Алая заря нового наряда обнимает за бедра легчайшей тканью, щедро красит белизну чуждой Чу Ваньнину яркостью; множество тонких цепочек целуют нежную кожу золотыми отблесками солнечных лучей. Чу Ваньнину они — что ядовитые змеи. Он морщится брезгливо и водит зябко обнаженными плечами, поджимая пальцы на босых ногах. В спальне бушует жаркое пламя, но нервы учителя натянуты, будто струны, и капля холодного пота стекает вдоль его позвоночника до ямочек на едва прикрытой пояснице. Он нерешительно делает шаг, и мелодичный перезвон наполняет комнату, прокатываясь от ожерелья со множеством каменьев до тонких браслетов на узких лодыжках. Тасянь-цзюнь подается вперед, глядя по-звериному алчно, и кажется, что будь его воля чуть слабее — припал бы хищно к земле, жадно втягивая носом аромат чужого тела. Приказ клокочет в его горле лишь миг, а затем вырывается нетерпеливым рыком, от которого вздрагивают огни свечей. — Танцуй! Чу Ваньнин тоже вздрагивает — кратко, едва уловимо, но предательский перезвон все равно рассыпается по спальне; а после перекатывается рваным позвякиванием от украшенных браслетами запястий до кончиков окольцованных пальцев, ухвативших оба веера. Они ложатся в руки с живой и послушной мягкостью, как не ложится и духовное оружие — словно пойманные на потеху императору птицы, готовые взлететь. Чу Ваньнин замирает на миг, впитывая биение их сердец, созвучное его собственному. И взлетает. Тасянь-цзюнь выпрямляется на кровати, распахнув глаза в немом изумлении, смешанном с неверящим восторгом. А перед ним взмывают и опадают два длинных шлейфа, будто алые крылья, мощным движением оторвавшие хозяина от пола. Ступни Чу Ваньнин едва касаются камня, шаг легок и текуч; и то не приторное кокетство наложницы, услаждающей императорский взор своим танцем — но строго выверенная поступь заклинателя. Это не танец — это личный его бой за Мо Жаня. Ни покачиваний бедрами, ни соблазнительных прогибов. Стан Чу Ваньнина прям, как стебель бамбука, и танцевальные веера рассекают воздух с резким опасным свистом, какого не знали бы в руках любых иных танцовщиц. Звон многочисленных украшений заменяет ему музыку, ритмичный стук звеньев друг о друга ведет счет каждому шагу. Каждому воспоминанию. Раз — хлесткий удар веера по разогретому воздуху и привкус грушевого вина на губах. Два — стремительный грациозный поворот и «учитель, позаботьтесь обо мне». Три — вздернутый подбородок и вскипающие слезы в уголках глаз. Сегодня Чу Фэй танцует для императора, и нет ничего, что заставило бы его отвести взгляд. Тасянь-цзюнь смотрит, и грудь его под черно-золотыми одеждами часто вздымается от прерывистого дыхания. Чу Ваньнин, ненавистный учитель этого достопочтенного, даже приняв его условия, вновь не поддался ему и не склонил головы. Но вместо ярости император чувствует глубокое трепетное волнение, опаляющее дыру слева под ребрами. Тасянь-цзюнь смотрит, как алый вихрь, подобно Фениксу, в боевом танце расправляет широкие крылья шлейфов. Болезненное, смутное, сладостное восхищение тревожит душу императора, пуская рябь по ее густой черноте, будто выжигая тьму живительным пламенем мифической птицы. Тасянь-цзюнь смотрит, и ком в горле мешает ему вдохнуть. Голос его, грубый и хриплый, останавливает музыку цепей, словно разрывая их когтями. — Достаточно. Мо Жань сам не замечает, как поднимается на ноги, пошатываясь, будто пьян. Чу Ваньнин замирает на месте, опуская плавно оба веера и глядя исподлобья. В глубине его глаз мелькает обеспокоенность, но Тасянь-цзюнь упускает ее, слишком занятый раздирающим его нутро чувством. Оно же заставляет ученика сделать шаг навстречу своему учителю, облаченному лишь в золото украшений да багрянец тканого огня. Мощные руки императора ловят этот огонь, сминают шлейфы вееров, будто обнимая сложенные крылья. Тасянь-цзюнь заглядывает в хмурое настороженное лицо, долго всматривается своими темными глазами, где безнадежно тонут огни свечей; где тонет и Чу Ваньнин, не отбив вовремя чужой ладони от своей щеки, не найдя в себе сил отшатнуться от настойчивых губ. Поцелуй сталкивает их языки подобно языкам пламени, сливает жаркое дыхание воедино. Длинные крепкие пальцы императора вплетаются в россыпь смольных волос, путаются упрямо в цепочках, чтобы притянуть ближе непокороную голову. Феникс покоряется. Веера с шорохом опадают на пол, добровольно выпущенные из рук. Шлейфы устилают дорогу к постели, на которую Тасянь-цзюнь опускает свою драгоценную ношу. Чу Ваньнин жмурит глаза, отворачивая лицо, но раскидывается под ним плавным движением, преисполненным естественной грации, будто продолжая свой танец. Будто приглашая Мо Жаня присоединиться. Тасянь-цзюнь принимает приглашение — склоняется ближе, касаясь губами кристалла на чужом лбу, и пламя страсти бушует в завороженном темном взгляде, отражаясь ответно в теплом блеске янтарных глаз. Сегодня ночью Феникс сгорает дотла в руках императора, чтобы утром возродиться вновь.