Парализован

Огни многоэтажек и небольших домов раскинулись перед ним, гипнотизируя своей депрессивной и серой атмосферой. Слишком они похожи на то, что внутри него самого. Ни что так хорошо не описывает его внутреннее состояние, как этот мрачный вид сквозь дым сигареты. От прохладного ночного ветра парня спасает только такая уютная и все еще непривычная для него черная худи, капюшон, которой скрывает растрепанные светлые волосы. Он даже не расчесался, сбежав из поместья после очередного осуждения со стороны отца. Надоело. Рукава наполовину скрывали кисти бледных рук, расслабленно свисающих с собственных колен. Черная палочка из боярышника лежала в кармане худи, совершенно ненужная. Хогвартс еще не закончен, поэтому колдовать ему нельзя. Нужно подождать еще два года.

Где мои чувства?

Я больше ничего не чувствую

Дома слишком неуютно, слишком некомфортно. Там невозможно находиться даже в кругу друзей. Друзей? А есть ли они у него вообще? В Слизерин он никогда не видел дружбы, которая будет похожа на ту, какой она выглядит со стороны у Гриффиндора, Когтеврана и Пуффендуя. Особенно у Гриффиндора. Горой встанут за товарища. — Эй, — позвал его женский голос. Сигарета замерла у губ, не успев даже соприкоснуться с ними. Голос, который он слышал уже больше пяти лет. Голос, что раздражал его до конца четвертого курса, но потом что-то резко изменилось. Ему было плевать и в тоже время внутри что-то начинало оживать. Плевать на то, кто она, откуда и какая у нее кровь. Чистокровный ты, полукровка или грязнокровка, какая к черту разница! Кровь у них одинаково алая. У кого-то темнее, у кого-то светлее, у кого-то более жидкая, а у других густая. Запах всегда металлический и вяжущий, что у крысы, что у феникса, что у кентавра, волшебника или магла. Разницы нет! Все, что ему всю жизнь вдалбливали в голову абсолютно бессмысленно.

Где тот я, которого я знал?

Должно быть, эти стороны меня исчезли

— Парень? — вновь раздался за спиной голос, но уже ближе. — Уйди, Грейнджер, — хрипло и отстраненно сказал блондин. — Малфой? — удивилась гриффиндорка, осматривая спину и сгорбленную осанку волшебника.

Должно быть, они ушли,

Забрав мою веру

Со стороны в нем невозможно было признать того самого заносчивого слизеринца, который называл ее грязнокровкой еще с первого курса. Она опешила, услышав отдаленно знакомый голос. Однако в его тоне не было ничего знакомого. Драко сжал предплечье левой руки, в которой держал тлеющую сигарету, в том месте где теперь уже находилась метка. Уродливый черный череп со змеей выделялся на фоне белой кожи, словно кровь на снегу. Хотелось содрать кожу в этом месте. Гермиона села рядом с ним, игнорируя его просьбу уйти, и он краем глаза увидел копну ее кучерявых волос, собранных в хвост. — С каких пор ты куришь? — спросила она, стараясь скрыть обеспокоенность.

Я потерян, и это убивает меня изнутри

— С таких, когда все заебало, — спокойно ответил Драко, вновь делая затяжку. Шатенка поджала губы, смотря на то, как дым покидает его легкие через приоткрывшиеся губы. Выдох никотиновой смерти, струи дыма поплыли вверх и ненадолго заволокли серые глаза. Грейнджер подмечает, что сигарета магловская. Она часто видела такие же окурки на улицах и дворах, и на этой крыше уже в течении двух недель, на которую часто выходила... Волшебница ужаснулась от понимания того, что Малфой на этой крыше теперь частый гость. Прямо под ними находился штаб Ордена Феникса! — Никотин отравляет и угнетает нервную систему, — сказала Гермиона, сжимая палочку в руке, ведь так спокойней. — Пришла поумничать? — усмехнулся слизеринец, искоса глянув на девушку. — Хоть что-то остается прежним. Хмурый взгляд карих глаз встретился с серым мрамором напротив. Именно мрамор пришел ей на ум, как ассоциация, потому что его глаза были такими же холодными и безжизненными, как этот камень. В них не отражалось души. Они были пусты. «Что с ним произошло за столь короткий промежуток времени?», — подумала гриффиндорка, продолжая всматриваться в обсидиановый зрачок чистокровного. Ей не давал покоя его спокойный тон, отсутствие грубого и презрительного «грязнокровка», что слетает с его губ достаточно часто и четко, словно до невозможного острым лезвием оставляет легким движением глубокий порез на сердце. Малфой отвернулся, снова смотря на огни города, слушая гул редко проезжающих машин внизу. — Что ты здесь делаешь? — снова вопрос с ее стороны. И их было еще куча. Что стобой? Что случилось? Почему ты в простой магловской одежде и куришь магловскую сигарету? Почему не дома в столь поздний час? Почему твой взгляд такой мертвый? Что твориться в твоей душе, Драко? Драко... Она никогда не называла парня по имени. Он всегда был для нее Малфоем и заносчивым слизеринцем. Но сейчас мысленно вновь и вновь повторяет имя аристократа. Вновь ужасается, когда осознает, что ей нравится его имя, что ей хочется озвучить его и услышать, как оно звучит в ее исполнении, ее голосом. На ее вопрос Малфой пожимает плечами и тушит сигарету о крышу рядом с собой. Бросает окурок вниз, наплевав на то, что мусорит. — Сижу. А вот что здесь делаешь ты, вопрос хороший, — сложив руки на коленях, что практически прижаты к груди, смотрит на нее. И сложный для нее. Что ответить? Она не знала, но и долго тянуть с ответом нельзя. — Живу, — почти правда. — О-о-о, вот это совпадение, — сарказм и все такой же отстраненный голос. Малфой будто был здесь и в то же время где-то далеко. У Гермионы сжалось сердце от этого. Лучше бы он грубил ей, огрызался, называл грязнокровкой, всячески оскорблял и смотрел тем самым высокомерным взглядом, смешанным с отвращением. С таким слизеринцем она была знакома, таких знала, как бороться, но не с этим. — Драко, — аккуратно обратилась к нему. Блондин слегка вздрогнул от собственного имени. Последний раз его произносил отец, а дальше произошло то из-за чего он и сбежал. Не хотелось слышать свое имя. После него чаще всего происходило то, что хочется забыть, но оно остается в памяти, а иногда и на тебе, расцветая различными цветами боли. Его челюсть сжалась, еще ярче выражая скулы. Губы поджались, пару раз дрогнув. — Не смей называть меня так, — прорычал волшебник, сильнее сжимая левое предплечье. — Почему? — любопытство снова взяло вверх. Он не ответил. Не смог. Не было сил даже огрызнуться, не было желания послать заносчивую и как всегда любопытную зазнайку куда подальше. Поэтому только отвернулся в сторону, скрывая свое лицо.

Мне страшно жить, еще страшнее умирать

Только сейчас Гермиона обратила внимание на взъерошенные волосы, какие у Малфоя видела только после того, как из хорька его снова вернули в человеческий облик. Непривычно видеть своего врага школы таким. Но девушка, поняв, что тот ничего не ответит, встала на ноги, собираясь уйти. Даже докапываться к нему лишний раз не хотелось. Тихими шагами направилась к выходу с лестницы даже не подразумевая что сейчас твориться на душе юноши. Одиночество. Он чувствовал опустошающее одиночество, что разъедало его изнутри. Он не хотел, чтобы она уходила. Пусть останется, пусть просто будет рядом! Он не выдержит если снова останется наедине со своими мыслями.

Я хочу что-то чувствовать, но я оцепенел изнутри,

Я ничего не ощущаю, интересно, из-за чего так?

— Останься, — попросил Драко, но это оказалось настолько тихо, что он сам себя еле услышал. Сделал глубокий вдох, вслушиваясь в отдаляющиеся шаги. Он сможет пересилить свою гордость, сможет пересилить самого себя! — Гермиона, пожалуйста, останься! — выпалил слизеринец, голос предательски дрогнул на последнем слове.

Я с головой ушел в воду, но кажется, я все еще на поверхности

Гриффиндорка замерла, делая шаг. Она парализована его словами. В нее словно кинули парализующее или замораживающее заклятие, однако это были просто слова. Слова, которые никогда не ожидала услышать из уст этого человека. И она медленно повернулась, ошарашенно смотря на спину Драко. Пыталась что-то ответить, что-то сказать, но получалось только растерянно открывать и закрывать рот. — Я не хочу слышать свое имя, потому что после него редко следует что-то хорошее, — начал он привычным для Грейнджер голосом. Теперь он был полностью здесь, цепляясь за присутствие Гермионы, как за спасательный круг. И ему не стыдно. — Я устал бояться, поэтому начал сбегать из дома каждый раз, когда мне становилось неуютно, когда шугался каждого звука за дверью своей комнаты! Сбегал сюда, в мир маглов, в котором не знают о проблемах Магического мира. В такие моменты пытался становиться его частью, поэтому сейчас я сижу в магловской одежде, иногда курю магловские сигареты. Я потерялся в самом себе. Гермиона слушала его, внимая каждое слово, будто пыталась забрать хотя бы часть той боли, что терзала его, но лишь бы ему стало чуть легче. Понятия «соперники» и «враги» сейчас напрочь стерлось, исчезло, словно их никогда не существовало, словно Малфой не был их врагом с самого детства. Теперь эти моменты стали такими мелочными и ничтожными.

Я на самом дне, и я не знаю, в чем проблема

Я взаперти,

Но ведь это я себя запер,

Оставив задыхаться от недостатка воздуха

— Где настоящий я? Было ли это «Я» вообще когда-нибудь? — взгляд серых глаз снова и снова цеплялся за свет в окнах этажей. — Я потерян, и это убивает меня изнутри. Шаги затихли рядом с ним. Он думал, что ведьма снова сядет рядом, как и в прошлый раз, но она, сев на колени, обняла его со спины, создавая замок из собственных рук у его груди. Объятия... Их дарила ему только Нарцисса, но в последнее время не могла. Не могла ослушаться Люциуса и зайти к сыну в комнату после произошедшего, поэтому Драко оставался в одиночестве. Всегда был одинок, как и многие на его факультете. Слизеринцы остры на язык, потому что хотят обратить на себя внимание, потому что оно им нужно! — Сейчас я вижу настоящего Драко Малфоя. Разбитого, несчастного, одинокого, но настоящего, — по-доброму сказала Гермиона, теснее прижимаясь к его спине. От него исходил приятный запах и нет, это был не одеколон или что-то такое. Это был именно его запах. Перед ней сидел человек, снявший с себя все маски, сбросивший все предрассудки и перечеркнувший все, что вбивали ему в голову, отвернувшийся от своего прошлого «я», которое создал Люциус Малфой. Девушка лбом прижалась к юношескому плечу, радуясь, что Драко не пытается сбросить с себя ее руки или оттолкнуть. Даже вновь удивляется, когда чувствует легкое прикосновение к своим рукам, а потом и то, как холодная ладонь сжимает ее замок из рук. Улыбку сдерживать крайне сложно в этом случае, она и не пытается, улыбаясь в его плечо. — Как относишься к тому, чтобы скрасить мое одиночество сейчас и на шестом курсе? — Драко другой рукой скинул с себя капюшон и повернул голову к Грейнджер. — И чтобы сделать меня чуть счастливее? Улыбка исчезла с лица, сменяясь удивлением. Нет, это просто ужасная шутка в манере Драко Малфоя вот и все. Но тогда почему она была сказана с такой надеждой в голосе? Карие глаза опять встречаются с серыми, но в этот раз волшебница видит в них ту самую надежду и совершенно неожиданную для нее нежность. — Кто ты и что ты сделал с противным слизеринцем Драко Малфоем? — пошутила Гермиона, улыбнувшись. Парень тихо рассмеялся и воспользовавшись очередным замешательством гриффиндорки, повалил ту на холодную поверхность крыши, навис над ней, рукой удерживая кучерявую голову. На лице кареглазой отразился испуг от этих действий. Этой ночью Малфой для нее самая настоящая загадка, которую невозможно разгадать. Его действия и поведения непредсказуемы. — Если это была не твоя очередная отвратительная шутка, то... — начала Грейнджер, но была перебита. Лицо молодого волшебника вновь стало серьезным, а его глаза смотрели в ее, утопая в различных оттенках черного чая или коньяка, карамели... В голове появилось слишком много ассоциаций. — Я серьезно, Гермиона. Снова он называет ее по имени. Она соврет если скажет, что ей это не нравится, Мерлин, да сердце из-за этого отплясывает сумасшедшую чечётку в груди, а легкие забывают, что нужно дышать. — Тогда я согласна. Чужие губы касаются ее, неторопливо сминая. Как давно он этого ждал, как давно хотел ощутить мягкость и вкус этих губ, но не признавал это самому себе. Когда появлялись мысли хоть как-то связанные с Грейнджер, то старался откинуть их в дальний ящик, как ненужную вещь, о которой нужно забыть. Множество раз в голове гневно повторял «грязнокровка», словно мантру, взывал к ненависти, что отзывалась все меньше. Совсем недавно смирился. Смирился, когда вновь оказался в одиночестве с болью во всем теле после Круциатуса, когда в голове снова и снова звучало отцовское «Круцио!» из-за сомнений в сторону Темного лорда и его действий. Смирился, когда на смену гневного голоса отца прозвучал храбрый, пропитанный ненавистью к нему самому голос выскочки Грейнджер. Тогда он перебирал в голове множество сценариев «что, если бы...». Что, если бы он сразу хорошо отнесся к Поттеру? Что, если бы никогда не называл Грейнджер грязнокровкой? Что, если бы не стремился угодить отцу каждый раз, лишь для того чтобы услышать похвалу в свой адрес? Что, если бы смог подружиться с золотым трио? Была бы его жизнь в Хогвартсе другой реализуй он все это? Сейчас, целуя девушку, Драко позабыл о метке Пожирателей Смерти, о тяжести в груди и разъедающей пустоте внутри.