Виновата

      — Я виновата, леди Клоторн. Мне следовало распорядиться отведённым мне временем более разумно. Прошу, простите меня.       — Рада, что вы это осознаёте, юная мисс, — взгляд мятных очей обжигает физически ощутимым морозом. — Я очень серьёзно рассчитывала на вас и сейчас весьма разочарована.       Девочка сглатывает. Оправдываться не только поздно, раз уж взялась за противоположное, но и бессмысленно. Повинную голову меч, с которым Лилит изображают на ковенских агитплакатах, не сечёт никогда, если только Император не прикажет иного, но попробуй перечить — и белизна вороньих крыльев окажется страшнее ночного мрака.       И всё же Эмити не может бояться всерьёз. Может лишь смаковать трепет, сжимающий ласковой хваткой горло, когда глава Императорского ковена возвышается над ней, точно грозовая туча, громоздящаяся по осени над Коленом. Гнев необыкновенно идёт ей. Спокойной Лилит, уверенной Лилит, радостной Лилит Эмити восхищается и мечтает вырасти на неё похожей; перед разъярённой Лилит она преклоняется, не в силах решить: хочет она быть ей или быть… с ней.       Лилит придвигается ближе, и взгляд Эмити замирает на подведённых чёрным губах. Все инстинкты вопят: рвануться вперёд, прильнуть к этому совершенному рту, раскрыться перед старшей ведьмой сильнее и свободнее, чем просто ученица перед наставницей. Но нет — первый шаг по праву принадлежит Лилит (глупо думать, будто она не видит этих чувств), и Эмити раз за разом то так, то эдак прокручивает в воображении, каким он должен будет быть.       Склонится ли наставница над девочкой, коленом надавливая, разводя ноги, толкнёт ли её, роняя навзничь на что-то мягкое, только что сгустившееся из воздуха по воле ведьмы? Или надавит на плечо, повелевая опуститься на колени и заставляя сердце Эмити заходиться от предвкушения — того, как сомкнутся теснее ногти, чувствуемые даже сквозь школьный плащ, и того, как покажутся из-под тяжёлого гладкого подола Лилит изумительной формы ноги? Эмити настигает мысль: а что, если под платьем наставница носит чулки? Чёрными, с широкой, выше середины бедра, кружевной каймой представляются они — девочка переступает с ноги на ногу и плотнее сжимает подрагивающие коленки, чтобы не выдать восторга от мысли, как затянутая в чулок нога Лилит раздвинет их, чтобы коснуться…       — Ваше участие не только планировалось как ваш пропуск в Ковен, но и было важной частью императорского плана, — голос ведьмы, как снег на голову, вырывает Эмити из фантазий. — И ваша безответственная нерасторопность поставила этот план под угрозу срыва. Император Белос крайне вами недоволен.       Воображение снова ударяется в галоп, и снова матовый маникюр когтей сладко впивается в плечо — но теперь Лилит стоит позади ученицы, понуждая вместе с нею опуститься на одно колено перед монументальной фигурой в белом и золотом. Величайший колдун берёт ближайшую из своих слуг за подбородок, не оставляя выбора, кроме как поднять покорно склонённую голову и взглянуть в цианистый свет, которым мерцают глазницы жёлтой маски.       Эмити легко представить себя на месте наставницы. Пусть бы Лилит так же властно смыкала пальцы на её тонкой шейке, пусть смотрела бы так же, в самую глубину разума. Пусть видела бы, как на ладони, всё, что ученица чувствует к ней.       Пусть ответила бы на её преданность так же, как отвечает ей самой сейчас император.       Эмити не знает, какое лицо ей вообразить под бесстрастной жёлтой личиной — о Титан, да есть ли там вообще лицо? Не знает, каких слов ожидать от Белоса — да скажет ли он вообще хоть что-нибудь? Нет, что-то он точно будет говорить своим вкрадчивым, полным сладкого яда голосом, которому хочется повиноваться с экстатической обречённостью. Точный смысл неважен — в своей фантазии Эмити вольна представить что угодно.       Представить, как Лилит, послушная приказу властелина, кладёт руки ей на плечи. На миг кажется, что они вот-вот перекроют воздух — но глава Ковена лишь расстёгивает воротничок школьной формы, и взмокшей шейке Эмити становится холодно, а потом горячо от дыхания ведьмы. Представить это обжигающее скулы чувство — стоять обнажённой между двух великих, словно жертва, приносимая на алтарь языческого бога. А потом Белос коснётся её лица почти ласково — если бы не металл, которым окованы перчатки, — и поведёт пальцами вниз по бледной коже. Оценит упругость грудей (Эмити очень гордится ими перед одноклассницами), пересчитает рёбра (только не хихикнуть!), очертит изгиб талии, а потом одобрительно кивнёт Лилит, позволяя…       Школьный звонок, как всегда, базлает благим матом — Эмити благополучно промечтала всю нотацию. По счастью, Лилит подловила её у самого класса, только толкнуть дверь — и, считай, не опоздала. В ещё не стихшей суете проскользнуть по стенке к своему месту, пряча за учебником рдеющие щёки, затаиться за широкой спиной одноклассника. Аккуратно, по одному доставать всё необходимое, словно с каждым предметом откладывая в сторону кусочек этих пьянящих фантазий и сосредотачиваясь на деле. Вот тетрадка. Вот перо с гравировкой на боку. Вот пузырёк с сырьём для мерзостей — она уже пробовала сгущать их из ничего, но пока на своё умение не полагается…       — Привет, Эмити!       Нет, нет, нет, только не она!       Только не та, с кем этими обжигающе-сладкими мечтами хочется поделиться сильнее всего…       Луз и так думает о ней невесть что. Считает пыльным мешком стукнутой сукой вроде Боши, которая унижает всех вокруг, чтобы приласкать собственное эго. И всё равно пытается быть — насколько было бы проще, если бы лишь казаться, а не быть! — дружелюбной. Натянуто улыбается при встречах, здоровается, интересуется, как дела. Норовит дотронуться, позволить в толкучке прижаться друг к дружке, передать что-нибудь из рук в руки, и тут же их отдёргивает, полыхая, точно маков цвет. «Да возненавидь ты меня уже, дура круглоухая!» — рвётся с языка у Эмити, которую эта неловкая — и такая притягательная — нежность жжёт больнее даже фантазий. Что бы человеческая девочка подумала, если бы могла о них знать? Если бы могла…       …видеть Эмити, с упоением фанатички отдающейся двум великим? Оставляющей на властно разведённых бёдрах наставницы алые царапины, глотающей влагу меж её ног, словно вышедший из пустыни — ледяную воду, и вовсе не возражающей раствориться в этом головокружительном аромате навечно? Выгибающейся, как мартовская кошка, навстречу каждому удару руки в окованной жёлтым металлом перчатке — звонкому и хлёсткому, обжигающему не болью, но внезапностью? Бесстыже и разнузданно насаживающейся всем весом на член императора и пьянеющей от переполняющего её рот вкуса ареол, венчающих тяжёлые груди Лилит?       Юная Блайт боится проверять. Но почему-то идея невзначай проболтаться Луз об этих мечтах с каждой новой мыслью о ней звучит только соблазнительнее.       Показать, что даже гордая наследница Блайтов не против преклонить колени перед теми, кем восхищается — особенно если именно её язык заставляет наставницу срывать голос в удовольствии. Ей нравится думать, что она может помочь Императору, пусть даже и в грязных ласках — а они ещё какие грязные! Личико Эмити, в фантазии столь же горячее, испачкано густой прозрачной смазкой, а язык безумно устал, но ласкать одновременно и чуткие губы верховной ведьмы, и твердый шелковистый член, с силой вбивающийся в оную, определённо стоит того.       Эмити нетерпеливо сжимает пальцы между ног — в реальности ладонь неловко вздрагивает, царапая крышку стола — и ласкает себя, потому что сегодня ей позволено, потому что она хорошая девочка и удовлетворяет обоих, потому что мудрые ведьмы знают, как просит молодое тело. Ей хорошо, и она удваивает усилия вверху. Наставница крепко хватает её за волосы — не отстранишься теперь даже для лишнего вдоха, и яркий совместный запах заполняет всё сознание.       Урок отрывает от мыслей. Эмити отвечает визгливому профессору, нетерпеливо ожидая одобрительного кивка —       — потому что здесь, в горячем мирке на троих, нежное среднее звено схватывает конвульсивная дрожь, и смазки становится будто больше. Юная ведьма под внимательным пронзительно-голубым взглядом собирает всё оказавшееся на бёдрах Лилит.       — Вы не успели, юная мисс? — эта фраза всегда неизменна, потому что на неё можно ответить:       — Я виновата, мой Император, — и фантазия начнётся вновь.