Невольница

             — Граждане Капуи! Перед вами лучшие предложения плоти и костей! Подобные речи часто слышались в Капуе, сливной канаве Республики, где, казалось, каждая улочка пропахла мочой, дерьмом и кровью, хотя ее и называли снисходительно и лицемерно «любимой сестрой Рима». Здешний климат был под стать переплетению запахов. Палящее днём солнце сводило с ума. Капуя вообще была всегда щедра на солнечный свет, который больше обжигал, чем согревал. Воздух горячий, как будто сам плавился от жары. И этот песок… сухой, раскаленный — от него веяло сухим жаром, как из открытых дверей кузницы. Он забивался в глаза, нос и рот… казалось, облеплял все тело, вызывая нервный зуд. Подобное раздражало, сильно ударяя по и так напряженным нервам. И даже многочисленные навесы и тени каменных зданий то тут, то там не слишком спасали. Покрытые грязью и потом тела рабов, закованных в цепи и выставленные на продажу, только усиливали это чувство.       — Откройте ваши кошельки и порадуйте свой дом хорошим товаром! Едкий, как кислота, запах крови, жира и застоявшейся мочи с мясных лавок, что были поблизости, въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. На руки, на плечи, да повсюду, то и дело садились назойливые мухи, своим хоботком собирая по крохотным частицам вонь, пропитавшую воздух вокруг. Казалось даже, что каждый черный волосок на их маленьком тельце подрагивал в волнах экстаза от этого смрада. Хотя хитроватые торгаши и пытались тщетно сохранить первозданный вид мяса хотя бы снаружи, но если попадется особо привередливый покупатель, то он непременно доберется до гнили, на которую и слетались эти черные мохнатые существа в бессчётном количестве. И тогда уже продавцов не спасет ни хорошо подвешенный язык, ни все те остальные уловки, к которым они так привыкли. Но торговец живым товаром, известный как Требиус, казалось, и вовсе не обращал внимание на местное зловоние, видимо, полностью сроднившись с ним.       — Начнем с сирийца впечатляющих достоинств! — азартно и громко продолжал он, подойдя к одному из рабов. Сириец, на которого умелый длинный язык обратил внимание собравшейся вокруг толпы, и правда внушал. Высокий… на две, а то и на три головы выше других, которые стояли рядом. Крепкие руки и широкие плечи, но не от этого бросало в дрожь. Его взгляд — хищный и дикий, жаждущий выжить. Именно из-за него сириец больше походил на зверя, нежели на человека.       — Представляю вам Дагона! Кожа его броня! Руки его мечи! — продолжал красноречиво Требиус. — Кто возьмет такого? Предлагайте!

___________________

      У Ромины никогда не было несбыточных грез и прочих мечтаний на свой счет. Дочь сирийского царя — звучало гордо, возможно, так и было. Отпрыски правящего рода — они рождаются с осознанием предопределённости своей судьбы. Они слушают разговоры о величии в узких кругах. Знать, взращённая на неплодородной почве брака по расчёту, удобренная холодностью собственных родителей, политая тотальной нелюбовью. Ее представители растут кривыми деревьями в редком лесу под названием «правящее общество», чем и пытаются гордиться. Никакой тебе детской непосредственности, никакого здорового любопытства. И Ромина знала, что является удачным товаром в руках собственного отца, который был намерен был отдать тому, кому будет выгоднее, но до последнего пыталась верить в иное, однако все ее надежды развеялись, как дым от порыва ветра. Ее отдали Помпею, что должен был задобрить кровожадного римлянина. Он принял дар, но никаких ожидаемых послаблений не последовало, а саму, уже бывшую принцессу, бросили к рабам, изменив ее статус, низводя в одно движение до простого животного. Она до сих пор помнила, как оказалась в Неаполе, совершенно чуждом и незнакомом… «Толчок грубой солдатской руки в хрупкую девичью спину. Резкий. Сильный. Звон тяжелых кандалов. Девушка с трудом удержалась на ослабевших босых ногах. От нее прежней в ее облике не осталось и следа. Смоляные волосы спутались. Ранее красивое платье давно уж истрепалось, обнажая острые коленки и… правую грудь, являя на обозрение мужчины напротив часть ореола темного соска. Взгляд раскосых черных, как безлунная ночь, глаз заметался по сторонам. Очередное незнакомое ей место. Оно до боли походило на хлев. Ромина выпрямилась. Она посмотрела на человека перед ней с непуганым бесстрашием, смешанным с диким отчаянием, напрочь игнорируя тело, налившееся свинцовой усталостью. Мужчина же, к которому ее привели, отличался от того же Помпея. Не солдат. Не знатный. Он был среднего роста, с почти круглым телом. От него разило потом и выпивкой, как от многих мужчин. Но так ли это было важно сейчас? Подойдя к Ромине, он взглянул девушке прямо в глаза. Она стойко выдержала его взгляд, не отвела свой, не задрожала в страхе, не сжалась. Ещё на корабле в клетке, подобно дикому зверю, девушка дала себе обещание: испуг не мелькнёт в ее взгляде, даже если ей будет очень страшно, даже если внутренности скрутит отчаяние, к горлу подступит ком… прямо как сейчас. Она примет судьбу, которую выбрал для неё отец. Или так, или опустить руки, сдаться, позволив богу Рашапу забрать ее из этого мира… смерть могла стать благословением, но Ромина хотела дышать, хотела чувствовать вкус воды, запах дождя, хотела видеть мир вокруг даже тогда, когда первым порывом было желание закрыть глаза.       — Говоришь, сирийская принцесса, да ещё и девственница? В этот момент девушка поблагодарила богов, что знает римский — так хотя бы она будет знать, что говорил этот боров и все другие, которых ей только предстояло встретить.       — Это кругленькая сумма. За нетронутых сейчас можно получить целое состояние. А эта, к тому же, молода и красива… Он сжал ее бедра, смял пальцами, будто оценивал кусок мяса. Ромина задрожала.       — Не дергайся! — обжег ее крик. — Сирийская сучка! Бесцеремонно задранное платье. Пальцы, сальные, грубые — вверх по бедру, между ног… глубже. Прямо в лоно, царапая острым краем ногтя, оставляя внутри крупицы грязи… Ромина рвано выдохнула, вздрогнув всем телом. Хотелось к воде, к реке, снять платье, отмыться, спрятаться на самую глубину, прочь от глаз, от чужого дыхания рядом, касаний пальцев. В голове кричал собственный голос: «Зачем он лезет глубже?!», но ни звука так и вырвалось наружу. …нашёл. Что бы он там ни искал, нашёл. Вытащил пальцы и уставился на них. Принюхался, облизнулся, будто грязный и голодный пес с окровавленной пастью.       — И правда нетронута… Ее бы отмыть, подготовить. За такую сучку много отвалят!» Что было дальше, Ромина помнила смутно. Касания рук, что смывали грязь с тела, обмазывания маслами, чтобы придать аромат… После было еще несколько смотрин, когда чужие глаза буквально облизывали плоть. Чужие руки сминали грудь и зад, раскрывали грубо рот, проверяя целостность зубов и здоровье. Все это смешалось в единый водоворот, утягивающий куда-то вглубь себя, сбивая с мыслей. Ромина чувствовала себя грязнее, чем тогда в Неаполе, когда ее втолкнули в комнату, где ее оценили, словно племенную кобылу. «Снова корабль. Другой. Этот был из дуба. А еще… еще в этот раз не было никаких клеток, лишь каюта, куда привели нескольких женщин, таких же умытых, умасленных и причесанных, как она сама — их загоняли внутрь одну за одной под звон кандалов, которые сковывали хрупкие руки. Хлопок двери. Дрогнувшие от звука юные тела. Корабль стал удаляться от берега. Громкий многоголосый вой. Распахнувшиеся в искреннем непонимании глаза Ромины.       — И к чему слезы? — она обратилась на римском к той, что оказалась ближе всего к ней. Совсем еще молоденькая девчушка с веснушчатым лицом, впалыми щеками и громадными карими глазищами. Худенькая настолько, что плечи казались невероятно острыми, а ключицы проступали чересчур сильно.       — Мы же навеки покинули родные земли! В глазах рыжей девчушки страх и великая тоска. И никакого отклика в сирийке в ответ. Ромина смотрела в заплаканные глаза с дрожащими веками, видела, как та раз за разом царапает зубами нижнюю жалобно подрагивающую губу. Ничего. Пустота. Чувства были. Они были, когда девушка упала в ноги матери. В памяти до сих пор сохранилась боль, пронзившая по-девичьи острые коленки. Тогда Ромина, казалось, ее вовсе не чувствовала — она пришла позже. Мольбы о том, чтобы отец передумал, столкнулись с глухой стеной безразличия, разлетаясь на тысячи осколков битого стекла, что оглушающим звоном отдавались в ушах, заостренными краями разрезали кожу. Материнское сердце не дрогнуло. Не сжалилось. Не пощадило. Глаза матери, так похожие на ее собственные, смотрели на дочь сверху вниз, обжигая холодом. Один взгляд. Уверенный рывок рук с массивными перстнями на тонких длинных пальцах — дорогая накидка, за которую Ромина с отчаянием цеплялась, словно за спасительным уступ над разверзшейся под ногами непроглядной бездной, легко выскользнула из ее дрожащих рук. Сейчас перед ней не было матери, не было женщины, подарившей ей жизнь. Лишь царица Сирии… и никто более. Она отвернулась от девушки, все еще стоящей на коленях, более не одарив и взглядом. У нее не нашлось слов для той, кто покидал ее уже не дочерью, а разменной монетой, кроме тех, что повторялись слишком часто: «Воля Отца — закон!». И эти слова прошлись по Ромине каленным железом, оставляя клеймо, но не на плоти, а глубже. Руки опустились. Силы покинули ее под звук тяжелых ударов собственного сердца о чугунные ребра. Именно тогда ее и затопила эта зияющая пустота. Ромина обхватила себя руками, будто бы до сих пор чувствуя тот материнский холод, который так и не удалось вытравить из памяти.       — И что же такое дорогое вы оставили там? Что так горько оплакиваете? — она ловила чужие взгляды, переполненные все тем же страхом и тоской.       — Да ведь они же собираются продать нас в рабство… — робко проговорила одна из девушек, сжимая край своего платьица.       — А для тех, кто вас вырастил, вы разве не были рабынями? — голос Ромины звучал спокойно, без дрожащих нот. — Признайтесь! Женщина в наших семьях — всего лишь бесправная рабыня. Вам просто… — взгляд опустился на собственные оковы, что тяжелыми браслетами обхватывали запястья, соединяя их друг с другом короткой цепью. — …предстоит сменить хозяев.» И сейчас причесанная и в простом коротком чистеньком платье, которое едва ли доходило до середины бедра, Ромина была в Капуе, если правильно услышала переговоры торговца, которому ее передали. И ведь была уверена, что речь сначала шла о Риме, но что-то случилось с кораблем. И нужда привела Требиуса именно в Капую, чтобы починить свое судно, а деньги на починку получит как раз со своего товара. Так что, в Рим девушка, похоже, так и не попадет. Но была ли вообще разница, где ее продадут? Сначала был звук шагов — именно он заставил подобраться, полностью обратиться в слух. Еще были глаза. Более всех выделялся один единственный — Требиуса узнать не сложно. Хоть знала его Ромина не так уж и долго, но его манера говорить запомнилась легко: когда тот начинал расхваливать товар, силясь поднять цену, чтобы набить кошелек, готов был чуть ли не петь, силясь сойти за соловья, но выходили лишь дребезжание и хищный скрежет алчного до звона монет стервятника. Были еще два голоса. Незнакомые. И едва слышные на фоне торговца. Отвратительный, режущий слух, и сводящий зубы, скрежет железа. Проржавевший замок пал под натиском упорного ключа. В комнату, наконец, вошли.       — Как я и говорил, здесь мой лучший товар… — указал Требиус на нескольких девушек в оковах, что ждали своей участи. Ромина подняла взгляд, минуя торговца. Голоса наврали. С ним пришло не двое, а трое людей. Двое мужчин и женщина. Судя по их одежде, они были при деньгах.       — Я думал, ты покажешь нам хороших бойцов для арены… — протянул один из них, противно и елейно растягивая слова. — Но ты решил предложить нам мочу, выдавая ее за божественный нектар? Его небрежно брошенное «моча» пощечиной хлестнуло по щеке Ромину, гадким и мерзким осадком оседая внутри.       — На кой черт нам шлюхи? — вторил ему второй мужчина. — Предлагаешь их на арену выпускать? А вместо мечей и копий ласки и любовный шепот? Руки Ромины до этого спокойно лежащие на коленях, сжались в кулаки. Второе оскорбление нагнало первое. Закрепило ранение гордости, взлелеянной с детства. Но девушка не шелохнулась, молча проглотила. В ее прямой спине, смиренно покорной неподвижности была разящая взгляд монументальность, особенно в сравнении с другими девушками, что в страхе и волнении ерзали рядом и дышали через раз.       — Они не шлюхи, господин! — Требиус возразил до того лебезящим тоном, что это и вовсе не походило на возражение. — Это последние приобретения! Можно сказать, вы первые, кто их увидел. И… Неизвестно, что еще он хотел добавить к уже сказанному, как вдруг неожиданно оказался перебит женщиной буквально на полуслове.       — С каких она земель? — спросила та, а ее палец указал на Ромину.       — У вас исключительный вкус, госпожа! — тут же воскликнул Требиус, а его глаза сверкнули искрами азарта и победы. — Она прямиком из Сирии. Один из трофеев могучего Помпея, которым он решил поделиться с нами. Дочь сирийского царя!       — Не лжёшь? — в глазах того, кто недавно так небрежно и походя окрестил всех девушек в этой комнате шлюхами. — Или это твоя очередная попытка своим длинным языком пробраться мне в зад и сладкими речами добраться до монет, чтобы заполнить свой худой кошелёк?       — Я не стал бы лгать вам! — горячо запротестовал Требиус, отчаянно стремясь выдать себя за самого честного человека в Республике. — Я хотел продать ее в Риме. Все же это товар высшего качества! Но корабль пострадал во время шторма. Мне пришлось прибиться к берегам Капуи, так и не достигнув цели, — продолжал он. — Из-за затяжной войны с Сирией, цены на дерево поднялись до заоблачных высот. Я вынужден продать весь свой товар, чтобы починить корабль, — в его словах звучала искренняя досада от того, как все сложилось. Ромина не имела раньше привычки подслушивать, да и в этом не было какого-то особо смысла. Она осознавала, что в Сирии творилось множество вещей, которые находились за границами ее осведомлённости, но это нисколько не задевало и не возмущало. В конце концов, девушка была всего лишь принцессой. И если случалось что-то, что ей было неизвестно, то ей это и не нужно знать. Однако то, что происходило сейчас, напрямую касалось ее и ее дальнейшей судьбы — не слушать было бы крайне опрометчиво, даже если она и не могла ничего предпринять или изменить. К тому же… уши так просто не заткнешь, верно? Надо сказать, что торговец не сказал ни слова неправды. Хотя вряд ли все заключалось в его честности, в наличии которой он так отчаянно хотел убедить тех, кого привёл с собой. Просто так уж сложилось, что и врать не пришлось. Прикосновение чужих пальцев. Подбородок оказался сжат в тисках, вынуждая приподнять голову, обнажая тонкую и длинную шею. Раскосые глаза сирийки столкнулись с чуть прищуренными голубыми. А уже через мгновение пальцы женщины выпустили ее подбородок из плена.       — Поднимись, — бросила она. Ромина раньше слышала повелительные нотки лишь от отца с матерью. Чужой голос, произнёсший приказ, не терпящий никаких возражений, резал слух, оставляя неприятные и невидимые глазу рубцы внутри, прямо рядом с такими же прорезами от брошенных оскорблений. Но девушка поднялась. Кандалы противно звякнули. Взгляды скрестились на девушке. Но они отличались от того, как смотрел на него тот торговец в Неаполе. Его глаза скользили по ней раздвоенным змеиным языком, облизывая чуть солоноватую кожу. Эти же взгляды были иными. Они будто бы давали цену. Ромина буквально слышала звон монет, когда те замирали на ее шее, точеном изгиба плечи. Не мерзко. Не грязно. Но внутри все равно все содрогалось от неприятия, напряжения, подобно натянутой до предела тетивы лука. Казалось, что с каждым мгновением, на которые затягивались смотрины, девушка все больше теряло какую-либо связь со статусом «человек», становясь вещью… без дыхания, без бьющегося в груди сердца… просто вещью. Женщина тем временем подошла ближе. Ее пальцы одним движением ловко расправились с узлом на плече. Платье безвольно упало к ногам, обнажая плоть. Взгляды стали ближе. Вплотную к коже. Ромину будто затягивало в смертельный водоворот. Нехватка воздуха — вот, что ощущала девушка. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, лёгкие будто бы сдавлены, горят изнутри. Желание прикрыться острое, почти режущее — задавлено на корню. Сирийка не пошевелилась. Не дрогнула. А обнаженное тело, несмотря на жару, ощущало лишь холод — его корни подобно иссушенным, безжизненным ветрами разрастались прямо из-под рёбер, корежа, ломая.       — А она не дурна собой… — протянула женщина. — Грудь приятной формы… Ладонь легла на бедро. Ромина ощутила неприятный и безразличный ко всему холод металла — кольца, прямо как у ее матери. Это сравнение осело тошнотворным комком в горле, не проглотить. Щепок — чужие пальцы с силой сжали чуть смуглую кожу. Девушка дрогнула.       — Бёдра упруги, — невозмутимо продолжила женщина, будто не обратив внимание на предательскую дрожь юного тела напротив или просто не придав ей значений. — Ни видимых изъянов, ни следов болезни… Стройна…       — Все так, Госпожа! — часто закивал Требиус, подходя ближе. — А ещё она знает наш язык и обладает покладистым нравом!       — Говорят, у сирийцев крайне изворотливый ум… — проговорила женщина. Ее взгляд замер на лице девушки. Так, словно она могла разглядеть этот самый ум через кожу и кости. Обманчивое ощущение. На самом деле, римлянка смотрела сквозь неё, думая явно о чём-то своём. И, видимо, что-то для себя решив, повернулась к одному из мужчин.       — Квинт… Глаза Ромины чуть расширились в удивлении. Расчетливые и жесткие нотки, пропитанные почти физически ощутимой властностью, исчезли из голоса женщины. Они сменились иными тонами: неожиданно просящими, тёплыми, нежными. Слишком резкая перемена.       — Лукреция… — вздохнул мужчина, которого назвали «Квинтом». — У нас и так достаточно простых рабов. Куда ещё? — а потом посмотрел на того, кто стоял рядом. — Солоний, друг, ну, хоть ты скажи…       — Проницательность и дальновидность твоей жены хорошо известны, — отозвался тот в ответ. — Так что, в этом споре я буду на ее стороне. Эта рабыня вполне может оказаться полезной. Квинт шумно вздохнул. Рукой провёл по собственным волосам, пока его взгляд кружил по комнате, словно ища выход из сложившейся ситуации. Но заминка долго не продлилась…       — Сколько ты хочешь за неё? — сдавшись, спросил он у торговца.       — Тридцать денариев, — тут же последовал ответ.       — Тридцать? — Квинту явно не понравилась цена. — Это же больше, чем уже отдал тебе за шестерых бойцов внизу! У неё что… лоно из золота? — снова вздох. — Нет, ничего не говори, — жестом руки заставил замолчать торговца, который уже готов был начать оправдывать каждый денарий. — Не желаю больше слышать твои пустые речи. Мужчина достал свой кошель, что до этого мешочком на шнурке свисал с пояса, и высыпал все, что там было на ладонь. Некоторое потратил на счёт монет. И лишь потом вернул своё внимание, но, как ни странно, не торговцу, а своему другу, который носил имя Солоний.       — У меня только двадцать четыре, — раздраженно сказал Квинт. — Одолжишь ещё шесть?       — Дорогая покупка, — проговорил Солоний, но нужное количество монет протянул. Вскоре деньги оказались у торговца. А Ромине было позволено надеть обратно платье.       — У неё есть имя? — обратилась Лукреция к торговцу, словно не видела смысла спрашивать подобное у самой девушки.       — Ромина, — поспешно ответил тот. Женщина замолчала на время после его ответа. Даже закусила на миг губу. Казалось, если прислушаться, можно было услышать тихий шелест мыслей в ее голове.       — Пусть будет… Кора.       — Прекрасный выбор, Госпожа! — преувеличенно восторженно воскликнул Требиус.