Песня последней встречи

— Почему ты не рассказал мне? — А разве это что-то бы изменило? И Томас промолчал. Кажется, с этого всё началось. Томас глядел на город, на Ньюта, не думая ни о Терезе, ни о Дженсене, ни о плане захвата ПОРОКа и спасении Минхо. Он сверлил взглядом чёрную кляксу на руке парня и всё никак не мог понять, как допустил это, как упустил то единственное, что должен был беречь. Но это, кажется, вовсе не беспокоило Ньюта: он тихо сидел, так же, как Томас, смотрел на Денвер, только был бледнее обычного и всё держался за руку, словно она могла отвалиться. Томас ведь не обязан был лезть к нему с геройскими обещаниями вытащить его из всей этой задницы здоровым и невредимым, так? Томасу вдруг показалось, что он предаёт Ньюта своим молчанием, и это было страшнее всего, потому что он не мог с собой ничего поделать, не мог сказать такие простые слова, которые, кажется, уже говорил ему сотни раз. Чувак, я тебя люблю. Но дело в том, что Ньют не был чуваком и эти слова должны были звучать совсем по-другому. Впервые они переспали ещё в лабиринте, и это не было чем-то удивительным, потому что они считали друг друга привлекательными и быстро нашли общий язык. И главное — это не обязало их признаваться в любви друг другу, как думал Томас, наверно, слишком часто для человека, которого не должно было это беспокоить. Он не замечал за Ньютом желания вывести их отношения на какой-то новый уровень, если не считать, что Ньют мог позволить себе в присутствии ребят лишние прикосновения или тёплое «Томми», что было вполне достаточно для двух парней, чья жизнь зависела от ПОРОКа. Томас усердно пытался проглотить ком и смотрел на умиротворённое лицо Ньюта. Стоило оставить признание на потом, когда Ньют будет в порядке, они спасут Минхо и будут способны здраво мыслить без страха, знаете, потерять друг друга после того, как они стали окончательно близки. Да, Томас, определённо стоило подождать. * — Ну, знаешь, ты и я. Мне даже снилось это, чувак, — хмыкает Томас и искоса смотрит на Ньюта. Он щупает почву для признания и отмечает, что всё идёт хорошо. Ньют тепло улыбается, кажется, не понимая, к чему клонит парень. Вот, сейчас Томас скажет, эти слова вылетят у него изо рта, и всё то, что он откладывал, наконец упадёт на Ньюта. — Думал, тебе снится Тереза. Когда, кстати, мы пойдём спасать твою подружку, ведь о ней тебе стоит беспокоиться? Он вдруг смотрит рассерженно, чтобы Томас забыл, что говорил ему несколько секунд назад, и переключился на их перепалку. Очевидно, думает Томас, Ньют понял, что он не сказал бы ничего хорошего. Томас с непониманием смотрит на Ньюта, но упорно молчит, потому что здесь добрая половина их команды, и он не может дать волю эмоциям рядом с ними. — Я что-то недопоняла… — Бренда подхватывает за Ньютом и смотрит на Томаса. Он готов провалиться сквозь землю. — Это та девица, которая предала нас, верно? Та сука? Томас замечает сбоку, как Ньют напрягается. Кажется, сегодня весь мир против него. — Ты явно затеял это не ради спасения Минхо, так? — Ньют смотрит в упор, и Томас чувствует, как на него накатывает усталость. Ньют никогда раньше не говорил про Терезу в таком ключе, потому что знал — он читал Томаса, как книгу, — та ему неинтересна. Он мог бы разозлиться, наорать, даже побросать книги в Томаса и возмутиться его просто-подружке, но он сам не знал, кем является для него. И Ньют молчал. — Что? О чём ты? — Томас забывает о том, что хотел сказать, господи, он чувствует, как Бренда и Фрайпан следят за ним, ощущает ледяной взгляд Ньюта. — У нас наконец появилась возможность вытащить Минхо, и что, ты теперь не хочешь из-за неё? Она все ещё дорога тебе, да? Признайся. Холод накатывает волной. — Не ври мне! Не смей врать мне. Он сталкивается со стеной, чувствует руки Ньюта, ощущает пронизывающий тело страх безысходности. Но он видит, как Ньют в момент остывает, как оседает и виновато смотрит на него. Да, чёртова клякса на руке и перепады настроения, Томас должен был это предугадать. Ему хочется сказать, господи, его разрывает желание схватить Ньюта и сказать, что, чёрт тебя дери, мне важен только ты, а не Тереза, и никто, кроме тебя. Но Томас встречается с испуганным Ньютом, видит его приоткрытый рот, испарину, чувствует, словно уже его собственную руку жжёт чёрная клякса, и думает, что сейчас сказать «я люблю тебя» будет ужасно неверным: Ньют нестабилен, он не поверит, воспримет это как попытку его успокоить и взорвётся снова. И Томас молчит. * Томасу кажется, что в прошлой жизни он был самым страшным грешником. Быть может, он основал ПОРОК? Был его главным спонсором? Может быть, его угораздило стать отцом Дженсена или Авы Пейдж? Что, чёрт возьми, нужно было совершить, чтобы в следующей жизни судьба вертела тебя так, как ей вздумается, и уничтожила всё, что ты медленно пытался строить? Томас не может понять, почему это происходит с ним. Именно с ним. С тобой и со мной Подсказывает мозг, и Томас смотрит на Ньюта напротив. Неужели они смогут поговорить только здесь? Только, блять, здесь. — Ньют? — он смотрит на чужую спину, и в неё хочется прокричать, пока Ньют не видит страха в его глазах, что это было больше, чем просто… Больше, чем всё, о чём мог подумать Ньют. Я люблю тебя Слова вертятся на языке, в голове шумит голос Терезы о каком-то лекарстве. Господь всемогущий, Томас, просто скажи, что ты любишь его, что ты хочешь быть с ним, что… Он видит, как чёрные глаза блестят в темноте. — Ньют? — переспрашивает Томас, но чувствует, что Ньют не слышит его. Теперь, кажется, он может кричать, что хотел, потому что он не боится услышать что-то наподобие: «Да, чувак, я тоже, как друга». Он не успевает сказать что-то, как понимает, что на него бежит Ньют. Или не Ньют, но это вовсе не имеет значения, потому что Томас задыхается от страха и беспомощности. — Томми, убей меня! Нет, Ньют, ты не можешь так поступить. — Нет, очнись, кусок ты кланка, — стонет от бессилия Томас и отталкивает Ньюта, пока тот снова нападает. Ньют хватает пистолет. Раньше, как казалось Томасу, Ньют был неугомонный. Схватит лопату и прополет все грядки, как какая-то бабуля, повесит лозу, проверит обед, наорёт на Фрайпана и начнёт всё с начала. Они изредка гуляли по лесу вместе, держались за руки, но никогда не обсуждали это. — Ты думаешь слишком громко, — хмыкает Ньют. Томас удивлённо смотрит на парня, но тут же расслабляется. — Ничего особенного. Томасу кажется, что знакомство длиной в два дня — не самая надёжная причина признаться в любви. Он знает, что нравится Ньюту, но он не дурак различать «нравиться» и «любить». Ему неизвестна реакция Ньюта, и Томасу страшно потерять то, что есть между ними. Очевидно, им нужно ещё немного времени. — Вечером в лабиринт? — не спрашивает — скорее утверждает Ньют. Он выглядит обеспокоенно, и это вызывает у Томаса волну мурашек. — Да, нам нужна новая секция. — Будь осторожен, — бросает словно бы случайно Ньют. Он тут же заглядывает в глаза Томасу, и тому кажется, что невозможно, вероятно, любить кого-то так сильно. Хорошо, Ньют, пристрели Томаса. Закончи это мучение прямо сейчас. Но Ньют подносит пистолет к собственному виску. И Томасу кажется, чёрт возьми, ему кажется, что скажи он эти три слова, и Ньют придёт в себя, остановит это безумие. — Я… Ньют чуть не спускает курок, и все силы приходится вложить в крик и удар по его руке, чтобы отбросить пистолет на асфальт. Ньют гортанно рычит и совсем не слышит Томаса. — Ты влюбился как девчонка, кланк ты эдакий! — Минхо гогочет, но в его голосе слышно лишь дружеское участие в чужой судьбе. — Ты признаешься ему или нет? Томас пожимает плечами, чувствуя, как они горят. Ему необходимо прислониться к холодной стене лабиринта или скормить Минхо гриверам, чтобы он перестал задавать такие прямые вопросы. — Признайся, ты ведь тоже ему нравишься, я знаю. Так станет проще. — Проще? — вымученно стонет Томас и в подтверждение собственным сомнениям указывает другу на лабиринт. — У Ньюта проблемы с доверием, но тебе он доверяет, как себе. Ты же не ранишь его, верно? Чувак, тебе стоит попытаться. — Спасибо. Минхо прав, и Томас просто считает, что нужно подождать. Ньют затихает, смотрит здраво, словно вспышка отступает, и Томас думает, вот оно — секунда, две, но он должен сказать. Он не может не… — Прости, Томми… — Ничего, ничего… — шепчет он, вглядываясь в лицо напротив. Томасу необходимо время. И они, кажется, специально дерутся вечность, и Томасу страшно: он боится сильно задеть Ньюта, но понимает, что сам не шибко силён, чтобы бороться с заражённым. Он не может назвать Ньюта шизом. Ньют вытаскивает нож и делает выпад вперёд. Они иногда шуточно дрались, знаете, на желание или в компании других ребят под их звонкий гогот и посвистывания. Ньют держался молодцом, трунил над Томасом, но чаще проигрывал, чем одерживал победу. Дело было в ноге, но Томас специально не обращал на неё внимания, чтобы не делать Ньюта особенным. Ньют хотел быть как все. — Я снова тебя уделал, — победно шепчет Томас, соприкасаясь носами с Ньютом. Ему нравится их положение, нравится ощущать тепло его тела и видеть, что Ньют улыбается, а значит совсем не против всего. — Я отыграюсь ночью, — с предыханием отвечает Ньют, и Томасу кажется, что влюбиться с первого взгляда совершенно возможно. Томас прижимает к себе Ньюта, смотрит вперёд, ощущая, что тот не сопротивляется. Что-то случилось. Действительно, Томас. — Томми… — шепчет Ньют. Он помнит, он ещё может говорить, а значит может услышать, ведь так? Ты со мной. Я люблю тебя, Ньют. Парень хватает Ньюта, аккуратно укладывает его на асфальт и судорожно бегает глазами по его лицу, не понимая, что могло произойти. Действительно, Томас. — Ньют… Погоди… Он не помнил, как прибежала Бренда, как поймала стон ладонью, как появился Минхо. — Нет… Нет… Томас глядел на Ньюта через странную пелену и шептал, словно не мог остановиться: — Я люблю тебя… Господи, я так люблю тебя… Но Ньют не отвечал. Он лежал, был немного отвернут от Томаса и смотрел в небо. Он ничего не слышал. И Томас замолчал. * Океан в Гавани принимал его, как старого друга, пенился, бурлил и катил волны прямо к его ногам, заметая следы на песке. Томас молча смотрел вдаль, катая в руке колбу, ставшую до ужаса ненужной, противной, которую хотелось бросить в океан, на дно, чтобы она пропала. Он оставил сыворотку с мыслью, которая появилась в больной голове внезапно, но тогда не показалась странной, что лекарство может пригодится ему. Вдруг, быть может, они ещё встретятся. Иногда, по вечерам, Томас просиживал у океана часами. Бренда грела ужин, но он успевал остыть, думала, что Томас дурак, который держит при себе вещь, которая вызывает у них обоих дрожь и ненависть, напоминая прошлую слабость перед ПОРОКом. Она смотрела на фигурку Томаса, очерчивая её нечитаемым взглядом, и молча возвращалась к ребятам. Томас смотрел на кромку горизонта, на шелест волн, на солнце, отливающее золотым, на одинокую чайку в небе, кричащую что-то в пустоту. Он ожидал что-то увидеть, словно, просидев здесь целый день, он мог кого-то дождаться. Вот-вот и он заметит движение, чьё-то присутствие. Иногда Томасу казалось, что океан шепчет имя, катает его по волнам и приносит к берегу, и имя рассыпается, блекнет, исчезает. Парень вглядывался в горизонт по-особенному и думал, как хорошо было бы сейчас очутиться в лабиринте: сказать эти три слова в первый день их знакомства и стать для Ньюта дураком. Быть может, всё было бы по-другому, считай Ньют себя действительно нужным. Со дня смерти Ньюта прошло больше полугода, но Томас каждый день сидел на берегу и смотрел на океан, шепчущий чьё-то имя. Тупая боль в груди не прошла и через год. Правильно говорят: «Прошлое — такая штука, которую ты никогда не забудешь». Томас не мог забыть. Он чувствовал, как умирает, как ещё тогда, в последнем городе, часть его умерла вместе с Ньютом. Томас говорил с океаном так, как когда-то боялся говорить с Ньютом: о его жизни в Гавани, о планах на год, о том, как его достал Минхо, и как, вероятно, он ненавидит себя. Он всё говорил, говорил, шептал что-то о том, что он любит, но кого — уже не уточнял. Океан понимал его, отвечая шелестом волн. Этого было достаточно. Томас не слышал Бренду, которая всегда звала его ужинать, не слышал Минхо, который обзывал его шенком и иногда съедал его порцию. Томас нашёл в океане собеседника: терпеливого, спокойного, с которым можно было молчать, но чувствовать, как он принимает участие в твоём горе. — Томми… Океан пенился, бурлил и катил волны прямо к его ногам, заметая следы на песке. Томас сидел на берегу и видел, как в океанской глади отражается чужая улыбка. — Ньют? Каждый вечер ужин остывал на столе, и Бренда с Минхо, как Томас когда-то, уже молчали.