love yourself.

«Люби себя!» – проносится в отголосках подсознания и каких-то песнях, которые должны вселять уверенность. «Относись к себе хорошо!» – говорит Ацуши другим людям, мысленно надеясь, что всё изменится в лучшую сторону, и комплименты с рекомендациями, которые он желает другим, подействуют и на него лично. Но наступает новый день, вновь отображается уродливое лицо, которое так не хочется видеть, отвратительное тело, от которого так хочется избавиться, расцарапать, уничтожить, или просто довести до болезненного состояния, чтобы на время прекратить испытывать такую сильную ненависть, и не менее отвратительный характер, который хочется изменить, поменять, перестать быть слабаком, нытиком и размазнёй. На самом деле, он и сам не понимал, откуда такие мысли, почему его так должны волновать подобные вещи и зачем он думает об этом, когда есть чудесная работа, хорошие коллеги, и отличный напарник… Отличный от адекватного, потому что получать Расёмоном подножку при каждой встрече Накаджиме не особо нравилось, но когда его спрашивали о его мнении? Сидя в ванной комнате около зеркала перед очередным заданием в отеле, детектив размышлял, почему же он такой… Такой не передаваемый никакими положительными словами. Думал, почему у него такой отвратительный характер, неумение совладать со своими эмоциями, какие-то не такие глаза, не такие руки, ноги, одежда, прическа и так далее, на что любой собеседник детектива не обратил бы даже взгляда, но разве это волнует человека с комплексами, который даже в тёмной пустой комнате без людей будет чувствовать себя уродом и самым плохим человеком из всех возможных? Накаджима потерял счет времени, поэтому когда яркими фейерверками проносились отвратительные воспоминания о приюте, директоре и словах о том, какой Ацуши неудачник, «Зверь» даже не заметил, как дверь комнаты открылась. Горит в аду эта способность Рюноске проникать лентами в замок и открывать дверь изнутри. Акутагава уже хотел было возмутиться, почему тигр так долго занимает одну из самых важных в такой момент комнат, но, даже не начав, просто прикрыл дверь изнутри. Картина предстала не самая лучшая. Заплаканный напарник снова под кучей воспоминаний и флешбеков, расцарапанная когтями бледная тонкая кожа, на которой расцветали новые кровавые подтёки, глубокие царапины, в каких-то местах доходящие даже до мяса, и пол в крови. Акутагава слишком много говорил, что ему всё равно на тигра, и слишком часто говорил, что ненавидит его, поэтому, поступив как истинный настоящий враг, он мигом подбежал к Ацуши, сел на корточки, убрал руки напарника от его лица, и обратил внимание на себя. –Тигр, идиот, чёрт возьми, ты что творишь? Совсем мозги растеклись? Что ты делаешь? Ощущения Акутагавы были смешанные, ведь чтобы проработать несколько месяцев и даже не увидеть таких проблем – нужно быть кретином. Ощущения Накаджимы были еще хуже, ведь кто он такой, чтобы о нем переживали? Разве хочется показывать себя слабым кому-то близкому, когда даже самому себе кажешься противным и отбрасываешь от себя любые мысли о подобном? Но на вопрос ответить надо. Поэтому, вырвавшись из реальности, Ацуши всё же решил ответить. Всхлип, слеза, ещё одна, и сил на ответ нет. Есть лишь ощущение слабости, беспомощности, никчемности, и желание сделать с этим что-нибудь, потому что справляться в одиночку слишком сложно. Поэтому «Зверь» лишь утыкается в плечо своего напарника и уже не пытается плакать тише: другие не услышат, а Рюноске уже всё знает. Хуже быть не может. Акутагаве остается лишь обнять напарника крепче, поцеловать в макушку и просидеть с ним до тех пор, пока не станет хотя бы немного легче. Время дуэт не засекал, но как только всхлипы стали в разы реже, Ацуши, оторвавшись от уже намоченного слезами плаща, лишь слабо улыбнулся, поблагодарил, и уже пообещал, что больше такого не будет и собрался куда-то уходить, как его взяли за руку. –Давай поговорим об этом. – говорит Рюноске, а Накаджиме снова хочется плакать. Совсем не хочется думать о последствиях. Но от правды не убежишь, а от Расёмона тем более, поэтому остаётся только всхлипнуть, согласиться, и пойти в сторону футона. –Может ты сам расскажешь? – начинает мафиози в надежде услышать хоть что-то. –Да нечего рассказывать, сам справлюсь. – отрезает Накаджима, и получает настолько суровый взгляд, что хочется провалиться сквозь землю, пол, самооценку, и продолжить копать глубже, ведь пробивать дно совсем не трудно. – Я просто не воспринимаю себя, как хорошего человека, вот и всё. У многих так. –Ты сидел чуть ли не в луже крови. –Радуйся, питьевой баланс у меня в норме, кровь жидкая, всё супер. –Не время для шуток. И Ацуши совсем не хочется повторять за своим наставником и превращать самые несмешные ситуации в самые несмешные шутки, но еще больше не хочется проживать ненавистный момент снова, да еще и обсуждать его с кем-то, кто тебя знает слишком плохо. –Я понимаю тебя. – говорит Рюноске, а детективу хочется навострить тигриный слух и перемотать время назад. Он действительно это сказал? – Не могу не понимать. Тоже через что-то подобное проходил, хотел измениться ради Дазай-сана, всё менял, менялся, а ему ничего не нравилось… Конечно было обидно, еще и после его ухода вечно казалось, что я в чём-то провинился, и казалось, что ненависть заслуженна. –Господи, Аку… –Но я никогда не пытался умышленно довести тело до такого состояния. – он указал на еще необработанные царапины. – Зачем ты это делаешь? –Просто легче становится. Вторая копия Дазай-сана… Одному ему известно, что он прячет под своими бинтами, но уж точно не татуировку с каким-нибудь неудачным рисунком. –Прости, – начинает Ацуши, – я не хотел тебя так пугать. Я в принципе не собирался это кому-то показывать, но раз уж ты знаешь, то спасибо, что выслушал. Мне жаль, что ты столкнулся с подобным, но ты – молодец. –Ацуши… И детектив совсем не ждет чего-то милого, Накаджима ждет осуждения, удара, крика, но в итоге: –Кхм, – откашливание в кулак, – Джинко, ты сдурел? Стольких людей просил самооценку поднять, идиот, дурак, ненавижу тебя, невозможно таким быть, за что мне такой напарник, почему в моей жизни нет адекватных людей? А Ацуши остается только улыбнуться и поближе пододвинуться к своему напарнику. Слишком уж у него необычное беспокойство. Но он привык. –Пошли обрабатывать порезы, горе луковое. – поцелуй в щеку, – и только попробуй потом не сказать мне. –Ага. – поцелуй в уголок губы. –Молчи лучше, зверьё. Акутагава лишь обхватил тело крепче и нежно поцеловал Ацуши, практически не прерываясь и наслаждаясь моментом также, как это делал его напарник. Не время для грубостей, не время для осуждения. Время показывать любовь и готовность быть рядом даже в самые трудные моменты. Но раны всё же требуют отдельного внимания, поэтому едва оба оторвались, Рюноске повел Ацуши в ванную. И Акутагава слишком бережно, заботливо и аккуратно всё обрабатывает, стараясь сделать это как можно более безболезненно. Стелет футон рядом после, раскрывает руки для объятий, и позволяет уткнуться Ацуши куда-то в грудь. Засыпает мафиози с мыслью о том, что готов прожить с Накаджимой каждый момент его и своей жизней, и оставлять Накаджиму одного для Рюноске – верх идиотизма. Детектив терпит. Терпит всю боль от растворов, бинтов и пластырей, и осознаёт, насколько заботлив его напарник, и насколько же он отличный… Отличный от плохого, потому что такой заботы Ацуши не ощущал никогда. Засыпает Накаджима в теплых объятиях и с мыслью о том, что сильнее ненависти к себе у него только любовь. Любовь к такому серьезному, хмурому, но очень заботливому и внимательному напарнику.