Гной

Как много лет прошло с того момента? Черт его знает. Черт его знает, сколько времени прошло с того момента... С того момента, как они в последний раз переглянулись. В последний раз, тогда, Цуруги видел его голубые глаза. Голубые, прекрасные, задумчивые, глубокие, грустные... И всё же, такие прекрасные. И такие пустые перед его смертью. И ведь на самом деле... Цуруги часто и много наблюдал за Уехарой в школьные годы. А тот наблюдал за ним. Как же долго, просто смотря друг на друга, они молчали. Без неловкости. Цуруги был таким идиотом. Таким, ну... До невозможности. Каким же он был идиотом, когда влюбился в него... Дважды! И как вспомнил всё, и осознал, что и тогда любил и сейчас, чёрт! Как стыдно, как же больно, горько и гадко на душе. А сейчас... А сейчас, он сворачивается от мысли, которая слишком резко начала посещать его больную черепную коробку. Сжимает простынь в кулаке, и непонятно, зачем? Почему. Почему, он не может понять ту влюбленность... Которая была у него, наверное, первой. Первой в жизни, и вроде бы это было так давно, и... Казалось, можно было это забыть давным давно. Ещё тогда, когда осознал, что Уехара пал в его глазах, убив двух человек. Но почему-то, в голове тогда было одно... Какое-то странное чувство того, что ты не хочешь, что бы всё было взаимно. Не хочешь. Так было и то потери памяти. И до потери памяти, он смотрел на то, как они держаться за руки, в каком-то далёком от всех месте. А Цуруги смотрит на Кинджи и думает только об одном. «Прошу, не говори, что ты любишь меня.» Но вот, Он продолжает сжимать... Смотрит куда-то в пустоту тёмной комнаты, которую освещает лунный свет, и то, очень слабо. И даже... Как-то плакать хочется. Но вот не может. Сил уже нет. Особенно, на такого, простите, мерзкого человека. Но всё равно... Он же его любил, за что-то. На душе и на теле остался лишь очень лёгкий, жалкий, сухой и такой же мерзкий поцелуй от священника в далёких его воспоминаниях. То, что бы хотелось забыть. Очень и очень сильно. А сейчас, взгляд Цуруги устремлён на особое видение... До отвращения, красивое, милое и прекрасное лицо с такими же прекрасными глазами. Которое ничего к нему не чувствует. А полицейский его любит. Очень и очень сильно. Что хотелось просто расплакаться, жалея себя за то, "какой я идиот." .... Цуруги в своём кулаке сжимает одеяло, что ему не принадлежит. Это явно не его комната, причем, она плохо освещена. Но это и не важно. Сам он смотрит на окно, в стёкла которых бьёт дождь, и словно какая-то мелодия, убаюкивает полицейского, пока он лежит на чужих.... Нет, родных для него коленях. Теплая ладонь гладит Кинджо по волосам, что только успокаивает абсолютного. Так хорошо, тепло... Цуруги немного поворачивается и сейчас смотрит только на того, на чьих коленях он лежит. Сонные, лазурные глаза глядели только куда-то... В никуда. Скорее, священник просто задумался и прекратил свои поглаживания, но очень быстро пришёл в себя и посмотрел на копа, тепло улыбаясь ему. На самом деле, пустые глаза, что не испытывают ничего. Но где-то у себя в голове, полицай изображает их счастливыми, влюблёнными. То, что бы возможно испытывал итальянец? Нет. Конечно нет. Ведь, эмоции их точно не были схожими. Логика и мышления - возможно. Но не испытываемые ощущение с обоих сторон. Кинджи - нейтральная сторона. У неё нет ни ненависти, не привязанности, а Кинджо словно какой-то хаос. Чертовски ненавидит его, испытывает такую неприязнь, к его словам, речам, к выводам, к поступку, что он пришёл!.. Однако, как бы не хотелось, бороться с внутренней болью Цуруги трудно. Он так любит и очень хочет отпустить это, но вместо этого - скалит зубы. Даже чужие голубые глаза могут ему напомнить об этом ужасе. "Пусть я буду счастлив хотя бы во сне, в грёзах. Пожалуйста?" И в этих самых грёзах, Цуруги крепко держит того за руку. Крепко-крепко. Что бы точно не отпустить, улыбается, пусть и скрывает этого, опустив голову. Но, ужас с голубыми глазами своими мерзкими, но в тоже время ангельскими руками приподнимает их за подбородок и нежно, едва ощущаемо, даже не целует, а лишь касается губ, а уже потом полицейский включает свою инициативу, а эта мразь отвечает. Только оскорблениями в своей голове в адрес мертвеца он может прогнать свои мысли к черту, лишь бы это горе, основанное не на чём наконец-то утихло. И ведь это самое горе преследует его не один день, неделю и даже не месяц. Оно просто убивает и заставляет гнить изнутри, сгибаться под какой-то болью где-то внутри, что-то между сердцем и чем-то ещё. Пустота, там где сейчас находится душа Кинджо. Смотрит в никуда, а где-то в дали сияют фигуры, что уходят от него. А стоило оглянуться, и вот он лицезреет тень, которая находится на растоянии, но никуда не собирается уходить. И при этом, стоило увидеть какие-то очертания рук, одежды, лица и даже глаз вместе со слезами - у полицейского моментально выросло чувство вины перед кем-то. – Просто оставь меня в покое! - он кричит во сне, в пустоту. Но самого крика нет. Ничего не слышно, кроме писка. – Уйди от меня. Уйди от меня прочь... Глаза резко открываются. Звучит будильник, который бы наверное бесил, но Цуруги каждый раз радовался, когда слышит это. –... Наконец-то утро...