-
11 апреля 2022 г., 05:54
Полководец часто задается вопросом, что было бы, если бы они не встретились. Если бы в тот день кто-то настолько же сдержанный зашел в переговорную раньше, если бы полководец не увидел в чужих глазах на фоне ледяной рассудительности горячую натуру, которая так привлекала.
Он думает, мог ли заранее предугадать, к чему все это приведет. И ответ его — нет, ведь ему вспоминаются все переговоры, менявшие свой ход по несколько раз за крошечный час благодаря острым замечаниям и предложениям советника. Его острота проявлялась лишь в азарте наступающей опасности, однако и вне ее, при встречах по более простым вопросам, он оставался так же рассудителен и спокоен, как и всегда.
Многие годы назад, когда полководец принимал в свое окружение нового человека, он вовсе и не знал, что о нем думать.
Такой человек — рассудительный, честный — и нужен был ему все это время, но холодность, казавшаяся безразличием, отталкивала его, контрастируя с привычным огнем сердца полководца.
Но работал советник что надо. Добросовестен и трудолюбив, он быстро освоился, и даже самые привередливые и скрытные девчушки улыбались мягко, стоило ему пройти мимо, что немало удивляло всех, кто еще не успел его узнать, и полководца тоже.
Но девушки зря надеялись: спустя пару недель, укрепившись на месте, советник привёл жену. Светлая, с острыми чертами лица, она словно излучала ауру спокойствия. Но полководец был смущен и озадачен, заглянув в ее глаза, когда встретил ее впервые: их холод не соответствовал легкости ее улыбки и хвату тонких пальцев на запястье мужа.
Госпожа носила ребенка, но замечали это лишь самые внимательные. Струящиеся платья и массивные шали скрывали изменения, когда она ненадолго выходила из покоев между периодами затворничества, а лицо её, всегда спокойное, и сдержанная улыбка не выдавали ни нотки дискомфорта.
Не знал никто и дату, когда она родила, кроме ее мужа и лекаря из ее родного поселения. Лекарь прибыл накануне, и советник лично пришел просить пропустить его без лишнего шума, и полководец не мог не услужить ему.
Полководец обнаружил в себе желание наблюдать как раз в это время. Он жаждал знать, в порядке ли советник, здоров ли его ребенок, хорошо ли себя чувствует госпожа, но всецело подавлял в себе эти порывы. Он стал игнорировать и вязкую тревогу, все усиливающуюся каждый раз, когда он видел советника или одну из горничных, направляющуюся в покои госпожи.
Однако полководец знал, что душе нельзя не доверять, и в этот раз она тоже оказалась права. Глубокой ночью, направляясь в свой кабинет, он наткнулся на советника. Стараясь дышать как можно тише, полководец наблюдал, как он укачивает дочь, иногда бросая взгляды на дверь спальни. Женские всхлипы пробивались сквозь дерево, отражались от камней, заставляя ребенка вздрагивать на руках отца.
Полководец желал протянуть советнику руку, желал поинтересоваться, в порядке ли он, но знал, что не имеет на то никакого права, так что ему оставалось лишь наблюдать, как меркнет искра в его голосе и тухнут глубокие глаза. Лишь терпеть противную ноющую боль где-то в груди, стараясь быть поблизости, чтобы подставить плечо в случае нужды.
В тот самый день крики со стороны задних ворот насторожили полководца, встревожили на мгновение. Госпожа, оказавшаяся там, была явно не готова увидеть его с кинжалом в руке — ее заплаканное лицо вытянулось в ужасе, тонкие пальцы сжались в кулаки, взгляд метался. Полководец взглянул в лицо советника, и тот прошептал «Останьтесь, пожалуйста», продолжая нежно прижимать дочь к своей груди.
Кинжал проскрежетал о ножны, и госпожа выдохнула болезненно. Слезы покатились из ее глаз, а кожа словно стала еще бледнее.
— Три, — проскрежетала она, всхлипывая. — Три свидетеля моему позору!
На лице советника играли желваки. Он смотрел прямо на жену, на ее хрупкое тело, остекленевшими глазами. Полководец собирался коснуться чужого плеча, но советник шумно сглотнул и перехватил дочь поудобнее, и его лицо приняло свой обычный непреклонный вид.
— Ступай, — прохрипел он. — Ступай с Богом, — и, когда госпожа скрылась за воротами, он взглянул на полководца. — Спасибо. И прошу прощения, — он опустил глаза и, кивнув, направился к своим покоям, оставляя полководца одного посреди пустого коридора.
Советник отпустил свою жену, пускай и очень беспокоился за неё: замужняя женщина, оставившая свое дитя, можно сказать, попросту сбежала — что ее ждало в чужих землях? Она сказала ему оставить волнения о ней и ушла, и советник просто вынужден был смириться.
Одной ночью, в который раз проходя мимо дверей спальни советника, полководец услышал, как всхлипывает ребёнок. Он тихо вошёл в чужие покои, забрал дочь из уставших рук советника, и девочка успокоилась на его руках. Тогда он впервые позволил себе обнять советника, и тот, тесно прижавшись к его груди, не пытался скрыть бегущие по лицу слезы, ведь знал, что его не осудят. Полководец мягко поглаживал широкие плечи, казавшиеся такими хрупкими в темноте, и прижимал советника ближе к себе, стремясь разделить боль на двоих, чтобы хотя бы немного облегчить чужие муки.
Желание стало озарением. Было так приятно прочитать его за легкой пеленой страха в чужих глазах, открыв другому человеку дверь своих покоев глубокой ночью, было так спокойно касаться чужого тела, чувствовать, как тебя касаются в ответ, ловить губами взволнованные вздохи и слушать тихий шёпот — в ту ночь полководец так и не смог разобрать ни слова из этого потока.
Было приятно ощущать все впервые.
Тянуться ближе, ластиться, видя неуверенную тревогу в чужих глазах, и хитро улыбаться, подставляя шею под поцелуи, тихо шепча «позаботься обо мне».
Медленно открывать чужое тело, стягивая одежду, ощущая чужую дрожь и отчаянно желая растворить в себе чужую боль, слыша сбивчивое «пожалуйста, позаботьтесь обо мне, мне так нужно…»
Было приятно ждать встречи каждую ночь. Дочь советника не доставляла проблем и почти всегда спала крепко, поэтому редкие дни разлуки он терпел без пререканий, зная, что скоро вновь почувствует тепло чужой кожи.
И по этой же причине полководец настораживается, когда, вернувшись с переговоров, длившихся неделю, не видит советника еще три дня.
Но у них был договор, пусть и безмолвный: никто не имеет право настаивать, любой из них может прекратить все при первой же мысли. И если игнорирование было знаком, то полководцу остаётся лишь смириться, не обращая внимания на приторную горечь и ноющее ощущение в груди.
Но на четвертую ночь после возвращения советник все же приходит. Полководец невольно улыбается, глядя на родные черты, перекрытые тенью под лунным светом. Советник тоже не скрывает своей радости от встречи, но он все еще серьёзен, и он заламывает руки, подбирая слова.
— Не отстраняйте меня от службы, — шелестит он, и полководец кривится.
— Твоя дочь…
— О ней позаботятся, — лицо советника снова принимает свое привычное равнодушное выражение, и полководец едва не вздрагивает.
— Я боюсь за тебя, — признается он едва слышно.
— Я боюсь за Вас, — отвечает советник, и полководец теряет дар речи.
Советник уходит, но на следующую ночь возвращается. В этот раз он светел, привычно закрывает за собой дверь и проходит вглубь комнаты, прямо к разворошенной постели. Он улыбается, когда кончиками пальцев поглаживает линию челюсти полководца и спускается касаниями к шее.
— Ты меня наказываешь, — хрипит полководец, и ответом ему служит смешок.
— Больше не стану, но и Вы не заставляйте меня оставаться здесь, — острое колено втискивается между ног, и дыхание обдает кожу жаром. — Я должен быть рядом.
Полководец тянется за поцелуем, но его удерживают за подбородок и не отпускают, пока он не пообещает — он сразу произносит клятву, на мгновение вводя советника в ступор, и этого мига достаточно, чтобы перехватить контроль и уронить его на постель.
— Я так скучал по тебе, — шепчет полководец и тепло улыбается, отвечая на улыбку советника.
Это ощущается необъяснимой свободой.
Тонуть в чужих руках, выгибаться навстречу касаниям и видеть огоньки властности в обыденно холодных глазах.
Ощущать полную покорность, чувствовать контроль над всей силой, сосредоточенной в теле под его руками.
Полководец стал любить ночи. Раньше они вызывали лишь тревогу от неизвестности — кто знает, что поджидает в темноте? Теперь же сумерки — это тягучее предвкушение, ночь — миллионы касаний к бархатной коже и тёплая улыбка, отдающаяся сладостью на губах.
Однажды юная леди просто спрашивает его, почему он так добр к ней.
— Почему тебя это удивляет?
— Многие говорят, что это странно, ведь я не Ваша дочь.
Что-то больно колет в области сердца, и полководец ласково кладет руки на хрупкие детские плечи, грустно улыбаясь.
— Твой отец прошел со мной через все, — проговаривает он, вырисовывая замысловатые узоры на плечах девочки кончиками пальцев. — Я невыразимо счастлив, что он остается рядом со мной. Я качал тебя на руках, когда ты не могла уснуть. Ты и твой отец не просто живете здесь. Этот дом так же ваш, как и мой, — под конец фразы он едва сдерживает слезы. — И вы всегда будете в порядке, покуда я здесь.
Той же ночью полководец сам идет в чужие покои, не обращая внимания на удивленные взгляды парочки припозднившихся горничных. С советником они сталкиваются в дверях, и полководец мягко хватает его за запястья, удерживая подле себя.
— Мне нужно тебе кое-что показать, — хрипло шепчет он. Советник тепло улыбается ему в ответ, освобождая руки, чтобы взять чужую ладонь в свою.
— Я собирался идти к Вам, — шелестит он.
Кольцо жжет кожу сквозь атласные одежды и ощущается почти раскаленным, когда полководец протягивает его советнику, но ответный мягкий смех определенно стоит того: советник достаёт из своей шкатулки точно такое же кольцо, и полководец думает, что нужно одарить ювелира — его догадливость дорогого стоит.
Полководец отчаянно сжимает советника в объятиях, умоляя: «Будь моим, будь со мной», и советник умеряет его пыл, целуя глубоко, заставляя отбросить сомнения — он будет.
Полководец спокоен.
Он спокоен, ведь знает, что если прошепчет «Я люблю тебя», то услышит ответный шелест «И я Вас люблю».
Он спокоен, ведь уверен, что если он возьмёт советника за руку, то его ладонь сожмут в ответ, и тогда ему точно все будет под силу.
