Выхода нет

Сменяются семисменки, гигаблок продолжает существовать и работать в своём бесконечном ритме. Он то растёт, то уменьшается, словно огромное бетонное сердце. Мегахрущёвку сложно назвать живой в прямом смысле этого слова. Нельзя назвать её и мёртвым механизмом. Но сравнить что-то с механизмом вполне уместно. Каждой шестерёнке этого механизма всегда находится замена, это касается не только комнат, коридоров и лестниц, но и людей. Самосбор стирает и поглощает целые этажи и блоки, но точно такие же люди заселяют такие же через какое то время. А потом и законсервированным помещениям приходит пора принять жильцов. Повторяются имена, личные номера, события. Некоторые догадываются об этой замкнутости всей системы, другие вспоминают вариации событий, которые с ними не происходили. Для остальных жизнь лишь одна, одна судьба. Она держит людей намного крепче, чем бесконечные бетонные стены и стальные гермодвери. Ведь даже если удастся вырваться за давно очерченные рамки, рано или поздно придётся начать всё сначала и повторить предначертанный путь. Попытка найти выход станет лишь ещё одной вариацией повторяющихся событий. Если выхода нет, то его действительно нет. Тот, кому суждено утонуть — утонет, если предначертано сгореть — от огня не уйти. А обречённый стать чьим то обедом — так или иначе окажется в чьём то алчном желудке. А потом всё повторится снова. Конец это выход, а если выхода нет, то нет и конца. Не важно как, не важно при чьём вмешательстве, ничто и никто не сможет ничего изменить. Любое изменение в итоге окажется в пределах кем то заданной погрешности, допустимым отклонением, случаем для бесконечной статистики.

***

День Максима Ивановича начинается как обычно, с общего сигнала пересменки. Краткий сигнал сирены означает, что одному из троих жителей ячейки пора просыпаться, второму — приступить к своим рабочим обязанностям, а третьему — начать тратить его личное время. Максим уже привычно сложил постельное бельё в корзину, сделал утреннюю пятиминутную зарядку, натянул на тело ремни и прикрепил свою железную руку на место. Блок управления с несколькими причудливыми радиолампами в защитной обрешётке в виде увесистого чемоданчика привычно оттянул живую левую руку. Тройная гермодверь открылась, и в ячейку зашёл сожитель — Юрий Иванович. Немолодой уже мужчина с такой же механической рукой. Судя по тусклому свечению ламп и недовольному лицу человека, Максим сделал вывод — тот опять попытался перевыполнить свою норму на заводе, на что истратил заряд своего протеза. — Что, опять? Вот нужны тебе эти дополнительные талоны? — Словно ты сам не рад получать премию за безупречную работу участка. У тебя то никогда не садится твоя батарейка, в чём секрет? — А нет секрета. Я делаю всего на несколько штук больше нормы. И мне как раз хватает на день. Бригадир у себя записывает, кто сколько перевыполняет, и выдаёт премию, когда набирается достаточно. Редко, но зато не приходится проходить внеплановый осмотр. А ты, садишь свою батарейку в ноль, изнашиваешь моторы. И все талоны тратишь на запчасти. Ладно, мне пора в столовую. Максим Иванович вышел из ячейки в неимоверно длинный общий коридор. Гигаблок не даром называется так. На каждом жилом этаже в нём по сотне ячеек, через каждые двадцать ячеек есть лестничный колодец и общий санузел. Одинаковые гермодвери с номерами, покрытые свежей краской стены и вытертый линолеум на полу блестят идеальной чистотой. Ликвидаторы четвёртого эшелона не зря едят свои концентраты. В юности Максим Иванович служил в третьем эшелоне, пока не вляпался в слизь… До лифта нужно пройти в самый конец коридора, или до середины блока, а это не так уж и мало. Из других ячеек выходят люди, многие из которых также несут в руках чемоданчики. На 275 этаже живут бывшие ликвидаторы второго и третьего эшелонов, теперь работающие на заводе. Сам Максим Иванович работает в цехе по производству ЗИ451. А если по человечески, он упаковывает в ящики толстые резиновые перчатки. С механической рукой он может опечатывать ящики без всяких инструментов. Работа не сложная. Взять ящик, уложить внутрь сотню пар защитных изделий номер 451, закрыть и опечатать полный ящик, поставить ящик на конвейер. А потом повторить всё снова, написав на бирке свой рабочий номер и номер партии. Работа, позволяющая подумать о многом. Лифт Максиму ивановичу не нужен, столовая всего этажом ниже, как и все прочие нужные для достойной жизни учреждения. Да и все производства расположены буквально за стеной, в таком же точно блоке. Этот гигаблок не зря называется гигантским, и не зря носит гордый титул блока образцового содержания. После большой перестройки целая тысяча больших жилых этажей оказалась соединена с производственными помещениями с одной стороны, и таким же массивом разнообразных НИИ с другой. А в качестве администрации на первом этаже оказалась учебка ликвидаторов. После того Самосбора в блоке не оказалось ни одного члена партии или старшего офицера, только управленцы низшего звена и такие же как они ликвидаторы. Умеющие лишь наводить идеальный порядок. Вот они его и навели. Максим Иванович на полном автомате позавтракал, пришёл на своё рабочее место и занялся делом. Казалось бы, зачем нужно столько перчаток, по сотне ящиков за восьмичасовую смену. Но размер гигаблока таков, что одного цеха по производству защитных изделий едва хватает. Ведь после каждого Самосбора ликвидаторам нужно ликвидировать последствия. Все последствия. Первый эшелон разбирается с активными угрозами. С монстрами, аномалиями, нападениями криминального элемента. Это не просто армия, это элита элит. Следом за ними идёт второй эшелон. Они убирают всё, что осталось после первого эшелона. Это самая грязная и тяжёлая служба в мегахрущёвке. И именно второй эшелон расходует больше всего защитных изделий. Третий эшелон вооружён мётлами и швабрами. Они вычищают всё до блеска, чтобы четвёртый эшелон занялся ремонтом. Неожиданно прозвучала сирена, и противный синтетический голос начал зачитывать предупреждение о Самосборе. Максим Иванович в страхе закрыл сначала одиночные гермодвери в своей секции заводского коридора, а затем и двойные гермодвери своего цеха, между соседними цехами есть проходы для транспортировки, и они также закрываются герметичными люками из стали. Максим запер все люки и сам заперся в глухой складской ячейке. Сквозь стены стал доноситься ужасающий шум. Вой, рычание, хруст бетона и ужасающий визг разрываемой стали. Самосбор всегда ужасен, но сегодня он страшнее обычного в разы. Пол под ногами трясётся, ящики с ЗИ451 дребезжат и медленно сползают к центру комнатки. Лампа под потолком лопается со звуком похожим на выстрел, стеклянная крошка сухо сыплется на голый бетон. Максим Иванович вспоминает, что когда он только начал работать, стены склада были тщательно покрашены. Но со временем краска осыпалась и исчезла. Жёлтое свечение ламп в блоке управления механической руки начало изменяться на фиолетовое, в воздухе появился странный сырой запах. Человек судорожно сжал кулаки, приготовившись ударить пудовым стальным кулаком в морду твари, что пришла за ним. Максим прекрасно понимает, что его железная рука не спасёт от того, что рвёт стальные гермодвери словно мокрую бумагу. Вокруг всё громче хрустит бетон, с грохотом лопается арматура. Между расходящимися плитами видна блестящая розовая масса. Запах сырости и гнили наполняет помещение, становится тяжело дышать. Ужас нарастает, моторы протеза натужно жужжат, сжимая кулак ещё крепче. Комната вокруг продолжает ломаться и рушиться. Потрескавшиеся бетонные стены вспучиваются, сквозь них проходят массивные белые конусы. — Без боя не съемся! Максим ударил железным кулаком по клыку монстра, что медленно сжимает челюстями комнату с человеком внутри. Но это не принесло результатов, кулак соскользнул и врезался в рассыпающийся бетон. Снизу повеяло запахом гнили и плесени, перед глазами человека начали мелькать воспоминания о прошлом. Но Максим Иванович не вспомнил ни одного яркого момента. Только липкий постоянный страх, преследующий его с самого детства. Пол под ногами начал разламываться, открывая непроглядную темноту внизу. Там лишь что-то склизко поблескивает и утробно булькает. Пахнет чем то омерзительным, этот запах напоминает о том, что было на службе ликвидатором второго эшелона. Постоянная выматывающая муштра и ругань учебки, сменяющаяся тяжёлым мерзотным трудом. Первый эшелон после себя оставляет лишь обугленные и разодранные в клочья груды непонятно чего, медленно тающие в лужах густой тёмной слизи. Второму эшелону приходилось граблями сгребать эту массу в мусоросброс. Среди ошмётков то и дело встречались твари, так и норовящие вцепиться в тело сквозь резиновые сапоги или перчатки. О последствиях таких укусов даже вспоминать страшно… Бетонная плита под ногами окончательно ломается, и человек падает вниз. Дна нет, только мягкие склизкие стены вокруг. Это не столько падение, сколько медленное скольжение сквозь вязкую липкую темноту. Ужас заставляет тонуть в воспоминаниях. Третий эшелон. Столько же муштры и ещё более тяжёлая работа. Грабли и тяжёлые костюмы химзащиты, с укреплёнными штанами и противогазами дарили подобие уверенности. Третьему эшелону не положено и этого. Толстые перчатки, тонкие балахоны и вытертые наколенники. А ещё швабры и тряпки с разными химикатами, чтобы ползком вычищать все следы Самосбора. Ещё более каторжный труд, лишь немного менее опасный, чем для второго эшелона. Воспоминания о том, что привело к приобретению железной руки совпали с прибытием куда то. Вокруг всё также скользко, тяжело, горячо и темно. Невыносимое зловоние почти не позволяет дышать. В воспоминаниях через дыру в перчатке оставленную осколком стекла на кожу попала едкая слизь. А в реальности такое же жидкое пламя окутало уже всё тело. Максим Иванович извивается и вслепую наносит удары по мягким стенам. Но силы тают, протез всё медленнее реагирует на команды. Воздуха не хватает, всё тело горит. А в голове всё вытесняет одна единственная мысль — Выхода нет…

***

Противный резкий сигнал пересменки вырывает из липкой хватки сна. От жары в ячейке простыни пропитались потом. Опять отопление включили на полную мощность, и даже намотанные на батарею одеяла не спасают от этого сырого жара. Иван Максимыч с недовольным ворчанием встаёт с тонкого матраса и занимается привычной ежедневной рутиной. Утренняя зарядка, приборка, подключение протеза и одевание. Металлическая рука выглядит одновременно надёжной и предельно изношенной. Обшивка покрыта царапинами и вмятинками, моторы натужно гудят и жужжат. Но закрытые толстой решёткой и мутным стеклом лампы в блоке управления уверенно источают тёплый оранжевый свет. Протез с самого начала выглядел таким образом. Сделанный в полукустарной мастерской, даже совершенно новый прибор выглядит старым и бывшим в употреблении. Слухи о том, что протезы передаются по наследству это лишь слухи. Весь металл, получаемый в мастерских гигаблока, выглядит именно так. Пусть это и гигаблок образцового содержания, тратить силы на наведение красоты таким вещам как то не принято. Руководители едят из таких же мятых жестяных тарелок. По крайней мере, они так делают на виду у всех. Может у кого то в строгом кабинете в сейфе и стоят прозрачные стеклянные стаканы и лежит блестящая ложка из нержавейки, но в основном такие вещи есть лишь в музее. Хотя, за несколько лишних талонов можно разок поесть с белой керамической посуды, как настоящий руководитель партии, пропавший во время перестройки со всеми предметами роскоши. Иван Максимыч подошёл к гермодвери и чертыхнулся. Над дверью горит жёлтый сигнал, означающий работу ликвидаторов. Самосбор, ещё одна причина плохого сна этой ночью. Почти сразу же раздался противный синтетический голос, как никогда похожий голос какой-то старушки. — Внимание. Идёт дезинфекция. Снаружи двери раздаются голоса ликвидаторов. Судя по этим голосам, это третий эшелон. Нет той противогазной гнусавости. — Ячейка номер 48. Проход освобождён, угрозы нет. Из соседней ячейки доносится голос жильца. Он спрашивает, в чём проблема. — Розовая слизь застыла. Этажей десять в зарослях. Угрозы нет, но работа по зачистке затянется на несколько смен. Иван максимыч дожидается, пока объявят номер его ячейки. И выждав несколько секунд он открывает дверь. Коридор жилого этажа не узнать. Вместо блестящей синей краски стены и гермодвери покрывает бугрящаяся розовая масса. Несколько бедолаг чистильщиков с трудом отдирают резиноподобную слизь с следующей гермодвери, прорезав слой по контуру. Нужны усилия пяти бойцов, чтобы отодрать кусок вещества и освободить следующую дверь. Но с той стороны не слышно ответа жильца. Подходят чистильщики первого эшелона, вооружённые до зубов и закованные в броню. У Ивана по спине побежал холодный пот, ведь гермодвери не гарантируют полную безопасность. А розовая слизь до жути напоминает плоть. Только что пережитый кошмарный сон также заставляет нервничать. Но когда дверь поддаётся усилиям бойцов, вместо стрельбы слышен лишь оглушительный храп. А затем грубоватое ржание ликвидаторов. Человек просто крепко спит. Сам Иван вспоминает менее приятную ситуацию из своего ликвидаторского прошлого. Тогда тоже была розовая слизь. Но тогда гермодверь не выдержала, и ячейка превратилась в подобие огромного желудка. Жилец чудом выжил, но получил кошмарные ожоги от кислоты. По коридору со стороны лестницы подошёл шлёпающий шлёпками по мягкой слизи сосед, Иван Юрьевич. И Иван Максимыч после короткого приветствия сам пошлёпал в столовую. Там оказалось неожиданно многолюдно. Начальник НПП резинотехники поприветствовал Ивана и после скромной речи вручил ему набор пищевых концентратов — премию за работу. А именно, за очередной десятитысячный ящик изделий, упакованный Иваном Максимычем. — И наконец ещё один наш примерный работник получает свою премию за отличный труд. Жаль, это пренеприятное событие испортило этот скромный трудовой праздник. Премия скромная, но всё же приятная. Такие сухпайки выдают ликвидаторам после каждой завершённой зачистки. Это тоже концентраты, но хотя бы с вкусовыми добавками. Но вот завтракать в столовой, когда вся мебель покрыта неприятно тёплым скользким покровом, а посуда заперта в ящиках по той же причине. — Сегодняшний день придётся и нам заняться уборкой. Некоторые цеха также блокированы этой гадостью. А ещё, сегодня придётся обойтись аварийными рационами на завтрак. Люди скривились. Если простейший белый концентрат просто не отличается хорошим вкусом, то аварийный это смесь масла и картона. Или доски, смотря насколько высушен паёк. Иван Максимыч, вместе с другими награждёнными великодушно решает поделиться своей наградой с остальными. А начальник всего резинового производства присоединяется к общему завтраку, сбегав за парой котлов. Из аварийных пайков и премии получилось кое как изготовить съедобное блюдо. Но есть пришлось всё равно стоя. Никто не рискнул сидеть на теперь живых стульях. Уборка затянулась на три следующие смены. Сложнее всего оказалось очистить от застывшей слизи станки. Но за то, что удалось избежать поломок, начальник выдал всем по премиальному пайку, посетовав на то, что их запас почти иссяк. Гигаблок обеспечен всем необходимым, кроме разнообразия продуктов. Значит, придётся ещё туже затянуть пояса. Работа возобновилась в прежнем ритме, и даже выдача премиальных пайков не стала реже. Но, через два десятка смен, вновь начался Самосбор. Ужас настиг Ивана максимыча на рабочем месте. Он в полном соответствии с инструкциями закрыл гермодвери в коридоре, задраил люки в цеху, и заперся на складе. Вот только он не сразу заметил, что на этом пустом складе стены не были очищены от розовой слизи. А что хуже всего, слизь заблокировала вентиляцию. За гермодверью начали скрестись маленькие коготки, значит в помещении цеха кто-то или что-то есть. Иван сел на пол, прислонившись спиной к стене. От осознания безвыходности положения опускаются руки. Сделать действительно ничего нельзя. Несколько ящиков, что были на складе, крепко приклеены к полу. Да и их высоты не хватит, чтобы дотянуться до вентиляции. И без инструментов застывшую массу никак не удалить. Помещение герметично, и внутри уже не хватает воздуха. Снаружи продолжают стучать мелкие когтистые лапки, а внутри человек сидит в углу, устало закрыв глаза и не двигаясь. Сердце гулко колотится в груди, и кажется что и снаружи что-то медленно пульсирует. Тепло и странные ощущения от прикосновений к неровной упругой поверхности заставляют вспомнить давний кошмар. Становится всё труднее оставаться в сознании, усталость наваливается сильнее, чем когда бы то ни было. Стены сжимаются вокруг, кажется, что тело начинает растворяться. Но ощущения совсем не страшные, знакомые и даже по своему родные. Слишком тепло и мягко, чтобы было страшно, не больно, а значит и не так плохо. Просто покой. Розовая слизь считается не опасной, но кто знает, может она лишь ждёт удобного случая? Оранжевый свет ламп в чемоданчике становится сине фиолетовым, жуткий запах наполняет ноздри. Дверь не защищает от Самосбора, когда он уже внутри. Выхода нет…

***

День Макса Иванова начинается с сигнала побудки. Противный старушечий голос объявляет начало третьей смены. Это значит, что жильцы в ячейках должны освободить место для возвращающихся с работ сожителей, а работающие — передать свои дела следующей смене. Строгий распорядок восьмичасовых смен позволяет работать без перерывов и без перерывов использовать всё пространство гигаблока. Макс вполне доволен таким распорядком, ведь в других блоках смены длятся намного дольше, а условия намного хуже. Пусть тут и приходится всё делить на троих, зато всего втрое больше. Пайков всегда в достатке, и не только белых. Чтобы обменять талоны на что-то нужное не приходится голодать. Ликвидаторы относятся ко всем по человечески, потому что весь этот порядок самим своим существованием не оставляет места для вольнодумства и мятежных мыслей. Только Самосбор иногда нарушает этот идеальный порядок. Но этот неведомый, страшный враг не разделяет людей, а сплачивает их. Пусть каждый человек это лишь малый винтик в отлаженном механизме гигаблока, пусть каждому можно найти замену, каждый при этом нужен и важен. В крошечной жилой ячейке очень мало вещей. Это место нужно лишь для сна. Нет ни кухни, ни туалета, всё это общее, в коридоре или на бытовом этаже. Почти казарма, а не жилой блок, как у соседей. Огромная коммунальная квартира, где даже койка принадлежит сразу троим. Макс был ликвидатором, об этом постоянно напоминает железная рука и тяжёлый чемоданчик с аккумулятором и радиолампами, без которого протез не работает и который каждую ночь приходится ставить на зарядку. Макс на собственном опыте знает, какие ужасы таятся за бетонными стенами. Гигаблок образцового содержания это лишь крошечный островок стабильности посреди настоящего океана кошмаров. Когда то Макс чем то разозлил офицера, и из боевого подразделения он попал в уборщики. Вместо автомата и бронескафандра ему вручили грабли и резиновые перчатки. Даже противогаз не положен. Подвела перчатка, после чего ставший негодным ликвидатор отправился на завод, делать перчатки. Смена за сменой, ящик за ящиком. Пока за восемь часов не сядет аккумулятор протеза и не устанет тело. А после можно заниматься и личными делами, на которые едва остаются силы. Да и заниматься особенно нечем. Коридоры гигаблока практически не различаются между собой. Вытертый до зеркального блеска линолеум, сшитый из отдельных лоскутов. Такие же покрытые краской стены, отполированные до блеска поколениями ликвидаторов с тряпками. И стены также состоят из лоскутков и заплаток свежей краски там, где на месте следов от пуль и когтей тварей ликвидаторы нанесли свежий бетон. Макс уже не может и вспомнить, когда в последний раз в гигаблоке было партийное начальство или безопасники. Когда то они были, но это было в незапамятные времена. Самосбор добрался до них всех, а для новых в гигантском человеческом муравейнике не нашлось ни единого места. Страх перед ними остался, но люди оказались на редкость похожи… Привычные утренние размышления прервал сосед, вернувшийся с первой смены. Мрачный человек с такой же неказистой механической рукой буркнул приветствие и плюхнулся на койку. Он почти тёзка Макса, как и их третий сожитель, с которым оба других пересекаются на минутку между сменами. В ячейке мало места для двух человек, и Макс уходит. В коридоре едва хватает места разойтись двум людям. Особенно, когда у многих механические части тела и увесистые чемоданчики с электрикой этих протезов. На этаже в основном живут бывшие ликвидаторы без семей. Из-за жёлтой и чёрной краски на стенах и такой же цветовой палитры одежды их в шутку называют рабочими пчёлками. В коридорах через каждые несколько метров установлен небольшой шлюз, в гермодверях которого сделаны смотровые окошки из бронированного стекла. В дверях ячеек такого нет. Смотреть на Самосбор опасно, а вот после лучше иметь возможность заранее видеть последствия в коридорах. Макс привычно подмечает все эти детали, проходя в столовую, а затем и в свой цех. Станок для изготовления перчаток стоит в соседней комнате, в другой из деталей кто-то собирает сами ящики. А Макс лишь аккуратно укладывает толстые резиновые перчатки в ящики и отправляет эти ящики по жёлобу на нижний этаж. Раньше, до организации производства, это был такой же жилой этаж. А сейчас в стенах и перекрытиях проделаны люки и установлены станки. И сделаны гермодвери и люки между всеми помещениями. Так что многие производства продолжаются и во время Самосбора. От него не спасают и тройные герметические шлюзы, но без хотя бы одной такой двери шансов нет вовсе. Что происходит за дверями никто из живых не знает, да и шум за стальными и бетонными преградами всегда разный. Да и каждый слышит там что-то своё. Общее только одно. Фиолетовый туман и запах сырого мяса. Запах незнакомый большинству, но слишком знакомый Максу. Работа не мешает вспоминать случаи, происходящие с ликвидаторами. Было много всякого. И не просто жуткие и невозможные монстры, но и совсем неведомые вещи. Один раз коридор оказался затянут тончайшими нервущимися нитями. И первые зашедшие ликвидаторы оказались разрезаны на куски этими нитями. Тот случай навсегда остался в памяти, и приближающийся Самосбор теперь пахнет именно так. Взвыла сирена, старушечий синтетический голос объявил об угрозе Самосбора. Макс вместе с работником соседнего цеха перекрыл гермодвери в коридоре, а после оба заперлись в своих цехах, заперев и все технические люки. Вскоре за стенами стали шаркать чьи то ноги, кто-то нечленораздельно замычал. Макс лишь ухмыльнулся. Ходячие мертвецы это не его кошмар. Им не проникнуть в его цех. А если что, у него есть и небольшая комнатушка с ещё одной гермодверью. В соседней комнате другой рабочий молится святой партии и её бессмертным лидерам. А Макс спокойно продолжает работу. В приёмном ящике всегда лежит целая гора новеньких резиновых перчаток. На секунду лампы в блоке управления протезом вспыхивают фиолетовым светом, но запах резины вытесняет запах свежего мяса. Лишь на гермодвери за спиной человека появляются выпуклые отпечатки ладоней. Через час коридор наполняет грохот выстрелов, а ещё через полчаса ликвидаторы сообщают о завершении зачистки. Хотя, шум снаружи двери продолжается. Это четвёртый эшелон занимается ликвидацией последних следов Самосбора. Снизу раздаётся голос заведующего складом. Он распоряжается выдать три ящика защитных изделий прямо с производства. И Макс вытаскивает за гермодверь своего цеха три ящика перчаток, сообщив их номера заведующему. В коридоре воняет порохом и свежей краской, весь пол завален гильзами. Командир ликвидаторов принимает груз перчаток и раздаёт приказы группе новобранцев с мётлами и граблями. Новички жалуются, что мусорная шахта обросла розовой гадостью и после каждого мертвеца внизу что-то слишком довольно рыгает. Макс смотрит на знаки отличия командира и сам отдаёт распоряжение всем — надеть по две перчатки на руки, если они не хотят обзавестись железными грабледержалками. А когда командир возмущается, Макс советует ему сначала звание повыше получить. Увольнение в запас не снимает звание, даже для второго эшелона. После этого один из бойцов четвёртого эшелона парой ударов своей собственной железной руки выправляет вмятины на гермодвери цеха Макса. Макс без зависти смотрит на это, ведь на спине и так огромного человека совсем неподъёмная батарея. Молотобойца многие знают, это один из самых сильных людей в гигаблоке. Бывший атлет, а теперь командующий всего четвёртого эшелона ликвидаторов. Этого человека все уважают за его прямоту и честность. И за то, что он по сути и создал четвёртый эшелон, занимающийся ремонтом и восстановлением всего, что разрушено Самосбором. И если первые три эшелона имеют казармы и базы через каждые четыре жилых этажа, то у четвёртого есть лишь одна база на весь гигаблок. Все продолжают работать обычным образом. Макс возвращается в цех и опечатывает очередной ящик, молотобоец снимает с петель сломанную гермодверь в коридоре, чтобы поставить новую вместо неё, командир муштрует подчинённых, а ликвидаторы оттаскивают остатки нашествия зомби к мусоропроводу. Обросшая розовой резиной шахта сыто отрыгивает после каждого скатывающегося вниз мешка. Сверху также падают какие то предметы. Или там тоже был Самосбор, или люди просто выбрасывают мусор. Розовую слизь не убирают по двум причинам. Во первых это опасно. Есть риск упасть вниз и навечно покинуть блок. А во вторых, эластичная гибкая оболочка на стенах шахты не выпускает поднимающийся снизу горючий газ. Этого газа хватает, чтобы отапливать несколько этажей с производствами и готовить на кухнях каждого жилого этажа. Смена заканчивается, и Макс идёт в столовую обедать. Кое где ещё видны пятна свежей краски, ещё не стёртые временем. В столовой как обычно не слишком много людей. Пусть все и подчинены одному распорядку, рабочие смены для каждого начинаются в своё время. А потому, ни в одном учреждении между жилыми этажами не бывает очередей и толп. Даже общие собрания приходится проводить по несколько раз, чтобы донести что-то до всех. Макс замечает, что ликвидатор меняет разбитый план эвакуации в коридоре. План этажа очень точный, но вот общая схема гигаблока и названия…второй нижний этаж первого верхнего блока центрального сектора гигаблока. Нет первого этажа, нет последнего. Есть лишь какая то точка отсчёта в центре. Место встречи и полное отсутствие выходов. На плане обозначены переходы в другие блоки и даже входы в подвалы. Рядом с планом уже висит свежая газета с списком имён отличившихся работников и объявлениями. Но Макса интересует раздел о путешествиях. Всё же безопасность жилых этажей и ужасные последствия Самосбора не могут отбить тягу к путешествиям. И газета как раз позволяет прикоснуться к дальним краям. Увы, интересных рассказов в газете не печатают, лишь дают сухую сводку. Нижний пятисотый жилой блок из восьми жилых, трёх бытовых и двух производственных этажей достиг автономности. А вот верхний пятисотый блок от центра пришлось полностью эвакуировать из-за последствий. Также отложено заселение соседнего сектора, хотя, там уже очень долго работает филиал очередного секретного НИИ с парочкой НПП. Подробности можно узнать в библиотеке. Там есть даже подключенный к сети компьютер. Им может воспользоваться каждый желающий. Пусть и по соответствующим талонам. Пока что такая техника это слишком большая роскошь, которую немногие этажи могут себе позволить. Большинство компьютеров работают в разных НИИ. Очередная странность бросилась в глаза в лифте. Там нет кнопок этажей или блоков. Кнопки на панели показывают лишь на сколько этажей или блоков нужно опуститься или подняться. На лестницах тоже указано лишь направление к центру блока и номер этажа в блоке. Казалось бы, всю жизнь этим пользовался, а теперь только заметил. Потому что кто-то сказал, что выхода нет. Замкнувшуюся в кольцо мысль прервал сигнал тревоги. Опять Самосбор. До своей ячейки добираться нет времени, пришлось воспользоваться оставленной для этой цели ячейкой возле лестницы. Стандартная тройная гермодверь закрылась без проблем, а в ячейке нашлась койка и небольшой запас аварийных пайков с водой. Как раз чтобы пересидеть Самосбор. Вместе с Максом внутри заперся незнакомец в непривычно чистом и новом костюме. Чужак повёл себя нагло и вовсе попытался не впустить соседа в спасательную ячейку. Вот только железная рука оказалась крепче. Когда гермодвери закрылись, человек выхватил пистолет, и Макс схватил за дуло железной рукой. Выстрел оглушил обоих и повредил протез. Тот закоротило, механические пальцы смяли и пистолет, и руку чужака. Тот начал верещать и угрожать всеми возможными карами от партии и службы безопасности. Вот только уже через несколько секунд со стороны двери раздался визг раздираемого металла. Дверь содрогнулась, с потолка посыпались кусочки краски и бетона. Оба человека попытались отодвинуться от двери, через секунду массивные чёрные когти распороли толстый металл, словно это была тонкая жесть. Трёхпалая когтистая лапа обхватила чужака и потащила в дыру. Макс успел отстегнуть протез прежде чем и его затянуло в яркий свет на той стороне. Крик чужака резко заглох, сменившись влажным чавканьем. Макс попытался ещё дальше убраться от двери, но в спасательной ячейке места нет вовсе, нет ни единого укрытия. Чешуйчатая лапа снова стала шарить по комнатке, размахивая острыми когтями. Затем дыру в металле заслонило что то огромное и покрытое коричневыми перьями. Большой круглый глаз уставился на вжавшегося в стену человека. Существо отодвинулось и просунуло лапу в комнату, уже безошибочно схватив человека. Хватка существа оказалась просто железной, изогнутые когти кончиками упёрлись в спину. И Макс перестал сопротивляться, чтобы не провоцировать монстра сжать пальцы… …Неожиданно человек оказался на ярком свету, стоя на чём то зелёном и мягком. Вокруг только округлые зелёные холмы и невообразимо огромное пространство. Стен не видно, и ярко синий потолок где-то на недосягаемой высоте. Всё заливает свет единственной лампы, настолько яркой и горячей, что на неё невозможно смотреть. С другой стороны стоит зверь. Большой и страшный. Но он совсем не ужасный, не похожий на ужасные последствия Самосбора. Передняя половина зверя выглядит как хищная птица из детской книжки с картинками, задняя же часть больше походит на тело большой кошки. Из спины растут два огромных пернатых крыла. Другого человека не видно, лишь пара пятен крови на клюве, да свисающий на кабеле из уголка этого клюва блок питания протеза даёт подсказку о том, куда делся партийный. Макс оглянулся и увидел висящую в воздухе вспоротую гермодверь. Между слоями искорёженного металла сочится фиолетовый дымок, от которого зелень на полу чернеет и гниёт. Туман ползёт к ногам человека, и тот отступает от него, пока не упирается в загнутый клюв. Пытаясь отступить дальше, Макс напирает на зверя. Но тот толкает его в сторону, глотает блок питания и оглушительным криком развеивает туман и отбрасывает разрушенную гермодверь прочь. Перед тем как потерять сознание от этого крика, Макс видит, как дыра в воздухе отдаляется от пробитой двери, как наполненный фиолетовой дымкой отрезок коридора улетает в бесконечность, а тёмное отверстие закрывается…

***

Ив Максов снова просыпается весь мокрый от пота за минуту до сигнала пересменки. Уже не первый год его мучают эти кошмарные сны во время Самосбора. Сны невозможно вспомнить в деталях, да и сны очень разные, противоречащие друг другу. Увы, дурные сны это не повод опаздывать на работу. Максов машинально убирает за собой постель, пристёгивает к культе побитый протез, приклеивает датчики и подключает зарядившийся блок питания и управления. Радиолампы за помятой сеткой приветливо разгораются тёплым жёлтым светом, невольно заставляя вспоминать недавний сон. Не весь, лишь детали. Ужас и обречённость, свет радиоламп на блестящих от слизи розовых стенах, жару и зловоние, искажённое злобой и болью мокрое лицо незнакомца, и вместе с тем странное восхищение кем то. Две противоборствующие мысли в голове — выхода нет, и лучше это чем Самосбор. Утренний душ в общей помывочной блока, такая же общая для коридора прачечная и туалет, затем столовая и проходная завода при НИИ резинотехники. И наконец рабочее место. Работа простая. Надо отсчитать сотню пар толстых перчаток из резины, сложить их в ящик и крепко опечатать, записав номер партии и собственный код на потёртой бирке поверх стёртых записей от прошлых использований ящика. С железной рукой не нужно инструментов, чтобы зажать проволоку в кусочке свинца специальным штампом. В соседней комнате за узким люком с жёлобом для перчаток две щебечущие по пустякам работницы наносят дополнительный слой резины на перчатки и снимают высохшие изделия с форм, чтобы спустить их в упаковочный цех. Они работают не очень быстро, потому что и до них перчатки доходят не сразу. Так что у Максова есть время записать подробности своих снов в помятую толстую тетрадь. Ив попытался выстроить схему, восстановить последовательность событий своего сна. Во сне он спрятался от Самосбора в убежище с врагом. Затем он вместе с врагом оказался вне гигахрущёвки. В настоящем внешнем мире, вместе с чем-то могущественным. Это существо прогнало туман Самосбора и проглотило врага. А вот дальше началась путаница. В одних снах зверь, для которого так и не удалось подобрать название, также проглатывал Максова живьём. А в других он возвращал ему протез руки, хотя и сломанный врагом. Сны о жизни со зверем очень редкие, мир вне Хруща не намного безопаснее чем внутри. А так как это сон, то и детали слишком размыты. Кто такой враг, и в чём причина вражды вовсе не удаётся вспомнить. А вот детали съедения зверем наоборот, самые чёткие. И если бы всё это можно было запомнить за раз, то Максов мог лишиться рассудка. Смена пролетает незаметно, оставляя лишь усталость во всём теле и текущий от запаха резины покрасневший нос. На обед то же самое, что и на завтрак — белый концентрат. Но премии и поощрения работникам дают регулярно. Концентраты других цветов в наборах отлично заменяют специи и разнообразят меню. Люди постоянно делятся своими пайками, позволяя повару на кухне при столовой готовить вкусно для всех сразу. Это не похоже на то, как ведут себя ликвидаторы. Среди них делиться и привязываться друг к другу негласно запрещено. Слишком часто люди лишаются жизни на этой работе, самыми ужасными способами. Максов и сам видел, как его товарищей съедали заживо. А это далеко не самый частый вариант. Да и не самый ужасный. Подобные размышления и воспоминания не портят аппетит уже очень давно. А сны и вовсе заставляют считать такой конец не самым плохим. Болезненным, страшным и мерзким, да. Но по сравнению с некоторыми другими вариантами это хороший конец. А по сравнению с тварями и отродьями Самосбора участь жертвы того зверя и вовсе кажется чем то хорошим. Иногда. Намного хуже то, что никакого светлого будущего не предвидится. Когда нибудь Самосбор полностью разрушит этот образцовый гигаблок. Или не Самосбор, а люди. Пока что человеческих глупостей не было, и гигаблок обходится без всяких партийных лидеров, религиозных пророков и больших военных. Хватает угроз и извне. Тварей, бандитов, фанатиков всех мастей. Да и тех же испорченных партийных. Группа таких однажды попыталась присоединить гигаблок к своим владениям. Но первый же Самосбор… Людей так и не нашли после него, лишь заполненные чёрной смолой комнаты, где те укрылись от него. Не слизью, а именно смолой. Будущего нет, нет и выхода. За стенами гигаблока разведчики находят лишь редкие убежища. Попытки обустроить там ещё жилые и производственные блоки всегда временные. Рано или поздно гермодвери перестают спасать от Самосбора. Да и в самом гигаблоке временами приходится на многие семисменки перекрывать этажи и коридоры. Самые жуткие слухи при этом ходят не о пустующих этажах и секторах снаружи, а о подвалах. К неубранным последствиям Самосбора там относятся как к данности. А вот подвалы, это совсем другое. Входы туда расположены на территориях НИИ. И они закрыты самыми мощными гермодверями, что только возможно представить. Высотой в два человеческих роста и толщиной с целую ячейку. За этими воротами пустой и чистый коридор с трубами на стенах. Но вернувшиеся оттуда экспедиции рассказывали невероятные вещи. Там огромные производственные помещения, практически неограниченные ресурсы. Но при этом там нельзя находиться без защиты. Обязательно что-то там сломано, что-то смертельное утекает или горит. И каждый раз там всё новое, всё другое. Всё меняется прямо за пройденным поворотом. Обратный путь всегда становится в десятки раз длиннее, но хотя бы путеводные метки не исчезают или страховочные верёвки не разрываются при этом. Если в блоках вокруг изменения происходят редко, лишь во время Самосбора, то в подвалах стабильности нет. И горе тем, кто окажется там во время самого Самосбора. Тогда там произойдёт что-то, и шансов уцелеть не останется. Из-за двери при наступлении Самосбора слышны совсем другие предупреждения. Авария, выброс, смещение, расплавление ядра, пробой периметра, нарушение условий содержания, утечка. В общем, что угодно кроме Самосбора. После обеда у Максова есть дела поважнее размышлений о безнадёжности окружающего мира. Эти дела — бесконечная война с бюрократами. Запасные детали для протеза выдают не по простым талонам, а после получения всех нужных справок. А это задачка совсем не из простых. Для получения всего лишь новой радиолампы в блок управления нужно поставить дюжину печатей и подписей. А чтобы это сделать, нужно обойти не меньше сотни кабинетов. Это не шутка. Нужно сначала в архиве получить выписку о получении протеза, в эту выписку внести инвентарные номера самого блока управления, аккумулятора, трёх отдельных ламп и ещё шесть номеров деталей протеза. Потом нужно в другом архиве получить выписки о всех заменах деталей, чтобы исправленные номера совпали с номерами на самом протезе и блоке управления. И так для каждого номера, ведь разные детали сделаны в разных НИИ и НПП, и у каждого свои архивы и свои формы. А начальство каждого чиновника находится в другом конце гигаблока, и без письменного разрешения ни одну выписку получить нельзя. Для получения таких указаний в свою очередь приходится ещё по несколько справок получить. Каждый раз, когда из-за Самосбора эта и без того медлительная система ломается, приходится получать временные справки. А после, восстанавливать данные в многочисленных архивах. Рано или поздно из-за этого всего встаёт производство. Люди не могут получить нужные материалы и запчасти для своих станков вовремя. Тогда чиновников реорганизуют, сокращая процедуру получения конкретных бумажек. При этом ломаются многие другие процедуры, и уже другим приходится собирать огромное количество обходных и временных справок, разрешений и указаний. Все перестановки начинаются с жалоб на невозможность вовремя получить необходимое. Вот только для того, чтобы оставить такую жалобу, нужно собрать целую папку документов, доказывающих нужду в данной вещи. Максову из семи смен в семисменку, шесть приходится тратить на ожидание в очередях и походы по кабинетам. Заранее собрать документы никак не получается, многие справки становятся недействительными до того, как приходит необходимость в них. Получить деталь протеза для плановой замены это далеко не самое сложное. Выбить у чиновников новую ячейку или другое место работы практически невозможно. Не потому что нет возможности собрать все документы вовремя и без ошибок, а потому что если из-за реорганизации и оптимизации в цепочках нужных документов образуются замкнутые круги, невозможно обосновать жалобу на неэффективность работы чиновников. Бег по лестницам и коридорам между администрациями, архивами, кабинетами и комиссиями заменяет спорт и досуг почти для всех. Калеки с протезами ходят по кабинетам, чтобы их протезы работали. Рабочие ходят по кабинетам, чтобы их станки работали. Начальники ходят по кабинетам, чтобы их подчинённые получали всё необходимое для работы. А учёные оформляют бесконечные разрешения и справки, чтобы в свои рабочие смены что-то изучать. Ну а чиновники ходят по кабинетам, чтобы им в свою очередь выдавали пустые бланки для их документов и справок, печати и краску для них, даже мебель для кабинетов. Кажется, что эта бюрократическая машина может даже Самосбор остановить, если захочет. Ходят анекдоты, что любое отродье Самосбора может собрать нужные справки и обратно стать человеком. Очередной чиновник на этом бесконечном пути пропустил букву в выданной справке. И оказалось проще сменить фамилию на Маков и собрать пачку дополнительных справок о смене фамилии, чем исправлять тот заветный листок с тремя печатями. Кажется, это уже не первый раз, когда человек меняет имя на похожее. В папке с документами у каждого в ячейке можно найти целый список имён и фамилий, которые каждый сменил за свою жизнь. Всего пара лишних часов в очередях и Ив Максов стал Ивком Маковым. А ведь только двумя семисменками ранее его звали Маком Ивовым. Люди жалуются друг другу, что все эти чиновники насквозь прогнили, и без взяток ничего нельзя получить. Вот только в кабинетах все видят такие же голые стены и протёртую до дыр мебель, как и в собственных жилых ячейках и общественных учреждениях. Во всём гигаблоке чиновники не могут украсть ничего кроме времени. Никто не может ничего дать и ничего не может взять. Когда случилась перестройка, все предметы роскоши исчезли вместе со всем партийным руководством. Единственная серебряная ложечка хранится в музее, по слухам где то ходит по рукам упаковка золотого концентрата. У всех всё есть в необходимом количестве, и больше просто не нужно. Лишнюю гермодверь некуда установить, лишний стул некуда поставить, лишний кусок концентрата не съесть. Как то так получилось, что в гигаблоке осталось лишь идеальное общество рабочих, о котором грезят партийные лидеры где то там, далеко. С новым именем и слегка потолстевшей папкой со справками Ивк возвращается в свою ячейку. Спуститься на два десятка этажей можно и по лестницам. Талоны на лифт могут пригодиться и потом. Поужинать пришлось в столовой другого блока. Оранжевый концентрат встречается редко, как и синий, из которого делают питьё. Но в этой столовой на ужин было именно это. Лампы в чемоданчике гаснут, значит аккумулятор протеза разряжен, а смена подошла к своему завершению. Ещё одна смена в бесконечной череде таких же. Сигнал тревоги застал Макова перед родной гермодверью. Двери в коридоре запечатали другие жильцы, и Ивку пришлось чуть больше времени провести с другим своим соседом по ячейке. Снаружи раздаётся бульканье и чавканье, чей то голос манит и обещает что-то приятное и тёплое. Вот только люди в ячейке никак не отвечают на этот зов. Один не слышит его, а другой после своих кошмаров неплохо представляет, что именно обещает обворожительный голос за тройной гермодверью. Ивк засыпает, более не обращая внимание на Самосбор снаружи. У него уже есть неплохой набор кошмарных воспоминаний. Будучи ликвидатором он видел множество жертв. И изменённых до неузнаваемости, и просто обезображенных всеми возможными способами. Голос за дверью обещает растворение всех проблем в чистой чёрной слизи, но спящий в своём сне снова растворяется в ком то более красивом и сильном, чем неведомое порождение Самосбора.

***

Сигнал тревоги прекращается, ликвидаторы сообщают о завершении зачистки. Покрывшаяся ржавчиной внешняя гермодверь с протяжным скрипом и скрежетом открывается. В проржавевший коридор выходят измученные ожиданием люди. Самосбор затянулся почти на семисменку, и за это время коридор жилого этажа протёрся если не до дыр, то до проржавевшей арматуры. Несколько ячеек не открылись, и через щели в бетоне там сочится гнилая жижа. Однорукий Иван тоскливо собирает пожитки, большую часть которых составляют запчасти протеза. После такого этаж придётся расселить, пока чиновники будут перебирать нужные для ремонтных работ бумажки. Ликвидаторы уже привезли несколько тачек кирпичей, чтобы на время ремонта заложить лишние выходы с этажа. Покинутые этажи это настоящий рассадник опасностей. Остальные люди также собирают пожитки. Восстановить и вычистить всё можно за семидневку. Но бюрократы затянут всё на несколько гигациклов. Ликвидаторы поносят начальство. Ведь им придётся отчитаться за каждый кирпич по отдельности. Письменно. В тринадцати экземплярах. И со всеми необходимыми подписями и печатями. Иван также тихо ругается на тех же начальников. И не потому что ему до его цеха придётся добираться через пару лишних лестничных пролётов, а потому что теперь придётся заново собирать все документы на обслуживание протеза. Адрес сменился, и все уже полученные справки более не действительны. Эта проблема серьёзнее даже Самосбора. В столовой при заводе защитного снаряжения безрадостная картина полного развала. Чиновники уже много циклов не могут решить, какой краской покрасить стены помещения, и с какого склада списать новую мебель. А потому рабочим приходится любоваться голыми бетонными стенами и есть стоя. Наконец Иван приступает к своей работе. Он упаковывает готовые перчатки в ящики с надписью ЗИ#3. Ужасная монотонная работа, пропахшая едким запахом резины. Единственная отрада это беленькая. Сильно разбавленная вытяжка из белой слизи. Наркотик, вызывающий сильное привыкание, но почти не вредящий здоровью и не мешающий исправно работать. Особенно вот так, подобно какому то живому станку. Беленькая позволяет погрузиться в мир фантазий чуть менее чем полностью. Почти всегда Иван грезит о светлом просторном мире без этих бесконечных бетонных стен. Мир неописуемо просторный и красивый. В этом мире есть страж, который одним словом может прогонять Самосбор. Страж не злой по сути. С ним можно приятно провести время, ему можно рассказать о своих проблемах и горестях. Да и немногими мелкими радостями можно поделиться. Но если у стража плохое настроение, то он может легко проткнуть своими когтями насквозь, разорвать на куски своим загнутым клювом, растоптать или вовсе проглотить целиком. Из фантазии так просто не выйти, из неё нет выхода, как нет его и из реального мира. Нельзя проснуться от дрёмы, навеянной беленькой. И если приятный сон превратится в кошмар, этот кошмар придётся пережить до конца. Пару раз Ивану действительно пришлось пережить всё до самого конца. Но по сравнению с кошмарами, которые довелось увидеть бывшему ликвидатору, даже внутри брюха этого зверя не так уж и плохо. Перевариваться заживо больно, но когда чёрная слизь превращает руку в тлеющую головёшку это ещё больнее. В кишках зверя воняет, но в коллекторах запах ещё хуже. Когти зверя остры и легко входят в тело, но и отродья самосбора легко разрывают тела вместе с бронёй. Иван не раз видел, как что-то пожирало его товарищей целиком или по кускам. А страж хотя бы красивый. Иван никак не может решить, что ему нравится больше. Странный открытый мир, или его единственный известный обитатель. Из фантазий Ивана вывел звук сирены. Снова Самосбор. Его цех закрывается двойной гермодверью. Между цехами проходы перекрываются двойными люками. Есть и маленький склад с пустыми ящиками, где можно укрыться. Изначально цех был такой же жилой ячейкой. И склад это лишь шкаф для вещей жильцов. Но теперь это убежище. Сирена быстро смолкает, затем сквозь гермодвери слышен гул пламени огнемётов. В помещении становится жарко, и Иван укрывается на складе. Там как раз выходит и вентиляция. Через час ликвидаторы вскрывают дверь цеха, ругаясь и пыхтя от натуги. В коридоре всё оплавилось, и все двери заклинило. Иван дожидается условного стука из соседних цехов и отпирает люки со своей стороны. Смена как раз заканчивается, и со всего производства выходить приходится через один цех, сквозь узкие люки. Ликвидаторы уходят, когда докладывают о полном порядке во всех помещениях. На смену ликвидаторам с граблями и ломами приходят ликвидаторы с инструментами и запасными гермодверями. Людей с покинутого этажа собирает заведующий смены и ведёт их на соседний этаж для расселения. Сложить вещи в такой же ячейке, в какой Иван жил раньше — дело пяти минут. А вот разбираться с бюрократами после этого — дело не на одну семисменку. Более того, Самосбором накрыло другой жилой этаж, и несколько нужных чиновников пропало. Отсутствие на своих местах этих чиновников — веский повод для жалобы. А вместе с тем, источник головной боли на ближайшие смены для всех, так как вместо кипы уже не нужных справок и указаний надо получить не меньшее количество других. Очередная сирена застала Ивана в очередном кабинете, также бывшем жилой ячейкой. Вместо ужаса эта сирена вызвала лишь раздражение. Крики и мольбы за гермодверью начались уже после начала. Затем, ещё через три часа, началась пальба. Ликвидаторы воевали с кем-то несколько часов, прежде чем людям сообщили о безопасности. Коридоры залиты кровью и завалены россыпями гильз, о продолжении работы чиновников нет и речи. А из-за того, что какой то кабинет оказался вскрыт, для кого-то бюрократический лабиринт стал ещё сложнее. Это ведь надо назначить нового человека, подобрать ему свободный кабинет, в справочных оставить данные о том, кто и где заменяет пропавшего. Иной раз обязанности делят между собой двое или трое. А иногда пропавшие кабинеты и вовсе упраздняют, забыв отменить получаемые в них бумаги. Иван с разочарованием направился к своей ячейке, но сразу же вновь взвыла сирена, и противный механический голос объявил о Самосборе. Но отсчёт начался не с десятка минут, а с сорока секунд. Это самое худшее, что только может случиться — внезапный самосбор. Иван уже начал видеть фиолетовый туман и ощущать запах. Но он успел запереться между двойными гермодверями, разделяющими секции коридора. Пространство размером с шкаф, с вентиляционной решёткой на потолке. И даже без лампочки. Зато, с смотровыми окошками. Иван постарался сесть внутри, чтобы его не было видно за многослойным стеклом. Если начнётся стрельба, гермодвери не спасут. А если используют огнемёты, спасительная щель превратится в духовку. На этот раз Ивану повезло. Самосбор закончился быстро. А вот его последствия… С одной стороны в коридор сначала набилась толпа ходячих мертвяков, а затем с лестничной шахты потекла прозрачная розовая слизь. Эта слизь начала медленно растворять зомби, при этом не убивая их сразу. Картина мерзкая и ужасная, но не незнакомая. Иван и в реальности видел такое, и в грёзах переживал похожее. Каплю, как эту штуку зовут ликвидаторы, убить очень тяжело. Это бесформенная хищная биомасса, которую можно лишь заманить в мусоросброс или на лестницы. Капля не может подниматься по этажам. А вот вычистить любые другие органические последствия Самосбора она может. Несколько бочек с каплей даже хранятся в НИИ, и их используют для ликвидации. С другой стороны оказался зверинец. Так называют толпу монстров. Мутанты, один другого мерзотнее, собрались в коридоре, запертые со всех сторон. Внезапно гермодверь одной из ячеек вылетела из стены, выбив противоположную. Оттуда показалось что-то гибкое, покрытое блестящим чёрным хитином, имеющее жуткие клешни и полную зубов пасть. Тварь вылетела в коридор и начала пиршество. Против чего то столь быстрого, сильного и бронированного мелкие и средние мутанты бессильны. Через десяток минут бойни тварь убежала в ячейку, откуда явилась. А ещё через минуту оттуда выглянули насмерть перепуганные жильцы. Противоположную дверь открыли вооружённые ликвидаторы. Они наставили оружие на жильцов, но стрелять не стали. Не стали они стрелять и по запертому между следующими дверями однорукому. Когда дверь с его стороны открыли, он предупредил о капле в следующей секции. И ликвидаторы поспешно начали эвакуацию. Большая капля вполне способна выдавить гермодвери ячеек и коридоров, если очень голодна. А вот если капля сытая, то она более ленивая. Иван заглядывает в ячейку, откуда вырвалась тварь. Там в стене большая тёмная дыра. Жутко то, что по плану за той стеной должна быть производственная зона, а не уходящее в темноту переплетение труб. Темнота в дыре пугает больше, чем сам Самосбор. Пугает так, что ликвидаторы забрасывают внутрь ячейки целую связку бетонных гранат и запирают дверь. Всех по лестнице в конце коридора отводят на другой этаж, и кто-то из ликвидаторов раздевается. Выманить каплю можно и дорожкой из концентратов. А вот открыть дверь дистанционно нельзя. Шансы выжить у того, кто это сделает очень малы. И снаряжение ликвидатора дороже его жизни… В свою ячейку для отдыха вернуться не удалось, пришлось идти на работу без сна и завтрака. Гермодвери на заводе заменили, а вот коридоры отмыть и покрасить не успели. Этаж, где раньше жил Иван, перекрыли и поставили на входе блокпост. Как и на заводе. Видимо, учёные резинотехники будут или расширять производство, или экспериментировать с новыми материалами. Покроют стены и пол какой нибудь резиной, вместо бетона. Это они уже пробовали, и Ивану довелось пожить на таком этаже. Тогда всё в ячейках было из резины. Удобно, мягко, но очень жарко. Во время рабочей смены навеянный беленькой сон оказался особенно неприятным. Страж оказался голодным и в игривом настроении. Так что Иван оказался проглочен, медленно и со смаком. Не повезло ему и внутри. Он не задохнулся и не утонул в чистой слюне стража, его кислом желудочном соке или тошнотворных остатках пищи. Несколько часов жгучей боли и кислого зловония в резиново мягком горячем желудке с склизкими складками в первой половине и грубыми твёрдыми выступами во второй испортили всякое настроение. После такого сил тащиться к очередному чиновнику не осталось. Но и сбивать режим сна тоже нельзя. Поэтому после обеда Иван направился в библиотеку, посидеть за компьютером и почитать редкие новости из других блоков. Смысла в этом очень мало. Половину сообщений в сети составляет агитация партии, а вторую — излитое в сеть недовольство. Иван оставил и свой бугурт, перечислив свалившиеся на него несчастья последней семисменки. После ужина Иван вернулся в ячейку и наконец заснул. Его не разбудила сирена и предупреждение о самосборе. Тройная гермодверь и бетонные стены не спасли. Сон закончился на том самом месте, где закончились дневные грёзы. А вот жизнь продолжилась в этом тесном жгучем и пахучем месте. Слишком живом, по сравнению с гигахрущём, безразлично враждебном, а не бессмысленно жестоком. Осознавая всю бесплодность борьбы и отсутствие выхода, человек может лишь устало ждать своего конца. Вокруг что-то меняется, он сам тоже проходит через разное в живой темноте. И свет в конце тоннеля, который он всё же видит, также не означает выход…

***

После новоселья бывшему ликвидатору никак не удаётся привыкнуть. С одной стороны, после пробуждения его встречает привычная теснота жилой ячейки. Новенькая гермодверь, чистые стены, тёплый свет радиоламп полностью заряженного блока электрики протеза и зелёное сияние экрана компьютерного терминала. Транзисторный радиоприёмник это редкая роскошь, а вот подключённые к одной машине мониторы в каждой жилой ячейке это гордость НИИ радиоламповой электроники. Ликвидатору недоволен не столько наличием этих вещей, сколько ячейкой. Этот жилой этаж был расконсервирован и восстановлен силами НПП резинотехники в ходе их амбициозного эксперимента. Им удалось заменить бетон на резину. Новый материал действительно впечатляет, но ликвидатору он слишком о многом напоминает. Из резины сделано почти всё вокруг. Пол, стены, потолок, мебель. Лишь новенькая гермодверь блестит металлом, как и металлическая обшивка протеза. В ячейке не пахнет резиной, возможно потому что нюх напрочь отбит запахом новеньких резиновых перчаток, которые бывший ликвидатор теперь пакует на заводе каждую восьмичасовую смену. Излишняя впечатлительность и сильнейшее сопереживание окружающим — самое неподходящее для ликвидатора сочетание качеств. Ведь каждая смерть товарища или гражданского рядом это очередной ночной кошмар. Потеря руки из-за контакта со слизью стала билетом в мирную жизнь. А желание предотвратить похожие трагедии привело на производство защитных изделий, ведь именно брак в одном таком изделии и лишил человека руки. Увы, мирная жизнь не может заставить забыть о последствиях Самосбора, которые приходилось ликвидировать. А новая ячейка теперь напоминает о некоторых случаях… Тёплый пол слегка пружинит под ногами, неприятно напоминая самую частую проблему ликвидаторов — слизь. Белый материал матраса не только удобно мягкий, но и слишком похожий на что-то живое. Да и одеяло, также созданное в стенах научно производственного предприятия при НИИ резинотехники, вызывает смешанные чувства. Слишком многие товарищи были утащены кем-то большим и живым, а буйная фантазия потом дорисовала их участь, примерив всё на впечатлительного бойца. Восьмичасовые смены рабочих не дают той отупляющей усталости, что спасала от ночных кошмаров во время службы. Увы, переехать в более привычную и родную бетонную ячейку невозможно. Бюрократам не доказать необходимость переезда, чтобы получить разрешение переселиться на другой этаж. Только если Самосбор настолько изменит этаж в худшую сторону, что людей придётся переселить. Или если эксперимент на этом этаже грандиозно провалится. И так приходится с неимоверным трудом доказывать чиновникам необходимость выдать ликвидатору запчасти для протеза до того, как заменяемые детали износятся до поломки. Перед выходом на работу можно ещё почитать на терминале свежие новости. Машина запрашивает имя и личный номер пользователя, а после ввода каждой буквы предлагает варианты с именами и номерами уже знакомых компьютеру жильцов. Стёршиеся до нечитаемости букв кнопки на клавиатуре трудно выучить наизусть. Но когда наконец удаётся опять найти первую букву собственного имени, на экране появляется бесконечный список похожих и одинаковых имён. Номера также часто повторяются. Привычная уже картина. В электронной газете как всегда пишут об успехах в науке и производстве. На первой странице несколько портретов отличников производства, награждённых наборами редких пищевых концентратов. В их числе и сам бывший ликвидатор. Хорошая новость, значит в эту смену будут выдавать премии. Дальше идут привычные агитационные страницы. Начальники резинотехнического института трубят о завершении пыльного бетонного века и о начале прогрессивного века резинового. А в разделе научных открытий мелькнула статья о гипотезе замкнутого в спираль времени и пространства в мегахруще. Эти теории и гипотезы постоянно запрещают, ведь они противоречат идеям прогресса и развития. Но всё равно кто-то регулярно выбрасывает в сеть подобные провокационные материалы с просьбами поделиться сведениями об странностях и аномалиях в окружающем мире. Ликвидатор криво ухмыляется, читая эту статью. — Нашли дурачка. Да если ляпнуть хоть что-то подобное вслух, в гермодверь обязательно постучатся ликвидаторы с внеплановой проверкой. Особый отряд всё время ищет сектантов и террористов из секты бетоноворота. Вот только выкинуть из головы идею спирали никак не получается. Одинаковые имена старых пользователей в компьютере, странная невозможность вспомнить, когда именно произошло новоселье на этом этаже или потеря руки, повторяющиеся кошмарные сны, написанные поверх вытертых старых записей документы в архивах. Словно всё действительно замкнуто в одну бесконечную петлю, из которой нет выхода. Люди пишут бугурты о том, что когда то все жилые этажи нумеровали от первого а теперь от ближайшего центрального вверх и вниз, но никто не может вспомнить, когда именно произошла эта оптимизация. Раньше у каждого была своя ячейка и только работали сменами, а теперь и в жилых ячейках спят по очереди три человека из трёх смен. И никто не помнит, что лично жил так. Когда то в лифтах кнопки обозначали конкретные этажи, а не то — на сколько уровней кабина опускается или поднимается после нажатия кнопки. Ликвидатор начинает печатать собственный бугурт, пытаясь превратить страшное воспоминание в горькую шутку. И в этот момент тройную гермодверь открывает вернувшийся со смены сосед по ячейке. Это значит, что пора самому идти на пропахший химикатами этаж на однообразный заработок. Даже ожидающая вручения премия не радует. Любое предприятие при любом институте это место, о котором любой работник может мечтать. Работа не сложная, в меру тяжёлая или опасная, достойное снабжение и регулярные премии. Это значит, что всегда есть талоны на пищевые концентраты разных видов, а аварийные пайки идут в ход либо при затяжных Самосборах, либо когда сон прерывает неожиданный голод. Талоны на всё необходимое выдаются по первому требованию, и это необходимое всегда есть у заведующих соответствующим складом. А если нужно что-то не столь нужное, приходится доказывать необходимость этого предмета куче комиссий и начальников. Мысль зацепляется за ещё одну странность. Ни один из хоть сколько нибудь знакомых людей не работает где то кроме завода при каком-то институте. Вручение премии проходит скромно, в ходе завтрака в заводской столовой. Начальник производственной линии поздравляет отличившихся и вручает увесистые коробки с продуктовыми наборами. Содержимого такой коробки хватает на целую семисменку, и обычные белые, бурые и зелёные концентраты занимают только половину коробки. Всё остальное радует глаз разнообразием форм, размеров и цветов всяких баночек, бутылочек, тюбиков, брикетов и пакетов. Есть даже легендарные серебряные тюбики и покрытые золотой фольгой небольшие брикеты самых вкусных и питательных вещей. Все мечтают о них, всем знаком неописуемо приятный вкус этих вещей, но никто не может вспомнить, когда что-то такое было в их руках. Во время последующей смены в крошечной комнатке с гордым названием упаковочного цеха можно повспоминать, кому что и сколько ликвидатор должен. Вспомнить не удаётся, а значит, премия в полном его распоряжении, если ни с кем не делиться и никому не одалживать до получки. Отдавать ценные продукты на взятки чиновникам, когда те сами регулярно такие получают, ликвидатор не собирается. Всё равно на всех не хватит. После смены можно не ужинать в столовой, а принести полученные концентраты в родную ячейку. Терминал не мешает спать третьему сменщику, отдыхающему в той же ячейке. Как ни странно, в столовой сегодня выдают не обычные зелёные или белые концентраты, а более редкие оранжевые. Многие также не стремятся есть в столовой, а уносят полученную еду с собой. В конце концов, сжевать брусок концентрата можно и стоя в очереди или по дороге куда то. Дома человека встречает храп соседа и тихое гудение терминала. В сети поднялась очередная волна бугуртов. Всё началось с того, что очередная попытка найти закономерности в частоте Самосборов и разнообразии последствий. Даже чёрная слизь всегда немного отличается по составу и свойствам. Мутации тварей и пострадавших никогда не повторяются, не повторяются изменения на этажах. Нет никакой системы в месте, охвате и длительности Самосбора. Об этом написал один учёный, ему ответили три других. А затем все начали просто перечислять всё подряд, что вообще происходило. Масла в огонь подлили рассказы о том, что происходит в подвале. Одно перечисление того, о чём предупреждают системы оповещения там становится грандиозным бугуртом. Некоторые слова и сочетания вообще смысла не имеют, но об этом тоже предупреждают сирены. Следующий большой бугурт начался с попытки подсчитать сначала количество жилых этажей в гигаблоке, а затем и хотя бы перечислить все НИИ и заводы с их номерами. Нашлись целых три института резинотехники со вторым номером. Потом кто-то упомянул восьмой резинотехнический и спросил про другие семь. Заводы гермодверей вообще оказалось невозможно подсчитать. Веселья добавило то, что даже у примерной планировки гигаблока оказалась дюжина разных вариантов. Не получилось привести в порядок и датировку, и название правящей партии, и даже информация о доисторических временах оказалась совершенно противоречивой. Чьё то светлое будущее потерялось в прошлом, кто-то с трудом поднялся из совсем беспросветной тьмы. А потом никто не смог в сети найти своих реальных соседей и знакомых, зато живущих по одинаковым адресам ячеек нашлась целая толпа. После сигнала пересменки спящий сосед барахтается в одеяле, ему тоже снятся кошмары. Ему резиновое постельное бельё напоминает мешки для трупов, а ликвидатору — брюхо чудовища. А вот третьему соседу такое бельё нравится. Прогрессивный человек. Ликвидатор стелит свой комплект белья, подключает к зарядному устройству свой протез, ужинает содержимым премиального тюбика и засыпает. Кошмарные сны на этот раз не содержат монстров или ужасные последствия Самосбора. Зато, снится обычный для соседа кошмар, где его закрывают в мешке для тел для последующего погребения. После такого сна ликвидатор начинает задаваться вопросом, а действительно ли в этой ячейке обитают три разных человека, а не три варианта одного и того же? Ведь все трое однорукие, все трое были ликвидаторами, все трое пакуют в ящики резиновые перчатки. Только ликвидатор работает с толстенными ЗИ-3, а его соседи пакуют тоненькие перчатки первого номера и более плотные — второго. В душе отключили горячую воду, пришлось умываться прохладной. В столовой на завтрак лишь серый концентрат. На вкус не намного лучше сухого бетона. Во время смены в цеху особенно сильно пахнет резиной. А после конца смены и обеда надо тащиться в другой конец гигаблока на проверку протеза. Особенно раздражает и утомляет необходимость каждый раз доказывать комиссии не столько необходимость протеза на работе, сколько сам факт увечья. Один раз ликвидатор не смог пройти эту комиссию, не получил радиолампу на смену износившейся, и в результате остался с неработающим протезом. Но тогда причиной срыва планов производства объявили преступную халатность той самой комиссии. После поданной ликвидатором жалобы и очень муторного разбирательства. Процедура сменилась, но не стала проще. Словно специально, чтобы ещё сильнее испортить настроение, недавний Самосбор уничтожил пару кабинетов. А замены этим кабинетам оказались в разных частях гигаблока… Очереди, справки, очереди, исправления в справках, опять очереди. Процедура сломалась в очередной раз, комиссию оказалось невозможно пройти из-за единственной справки, выдачу которой упразднили… И ещё два часа ликвидатор потратил, изливая раздражение в виде безупречно оформленных жалоб на каждый этап сломанной процедуры, угрожающей срывом плана жизненно важного производства. Если такую жалобу примут по настоящему, то всю комиссию и всех кабинетных крючкотворов будет ждать пачка расстрельных статей толщиной с бетонное перекрытие между блоками. Но обычно, после таких жалоб просто перетасовывают порядок сбора справок, чтобы эта часть бюрократической машины стала работоспособной. Сколько других процедур при этом сломается, это уже проблема других. Проблема решаемая несколькими десятками золотых концентратов или очередной пачкой жалоб и новой перестановкой кабинетов. Бывший ликвидатор уже не надеется, что в следующий раз все нужные кабинеты окажутся хотя бы на одном этаже. До своего этажа пришлось возвращаться на лифте. Двести этажей вверх по лестнице за оставшиеся до пересменки полчаса никак не преодолеть. Лифты тоже странно работают. От центрального этажа по пятьсот с лишним остановок, и это не считая законсервированных или закрытых этажей. А в лифте всего по две сотни кнопок. При этом все шахты проходят сквозь все этажи. И из казарм ликвидаторов на самых верхних и нижних этажах есть доступ ещё на сотню пустых этажей. Любой лифт вполне может перенести человека с самого нижнего этажа на самый верхний, главное чтобы кто-то ещё сел в лифт в конце каждого спуска или подъёма на максимальное количество этажей. Парадокс в том, что на весь гигаблок всего дюжина шахт, но при этом лифт не нужно ждать дольше пары минут. Перед последним подъёмом ещё на сотню этажей внутрь вошёл человек небольшого роста в непривычно опрятном парадном мундире. Человек выглядит как важный член партийной верхушки. Он явно недоволен необходимостью ехать в слегка попахивающем лифте с каким то работягой. На середине пути лифт встал, прозвучало предупреждение о Самосборе. Партийный почти сразу впал в панику, начал вызывать диспетчерскую и требовать открытия дверей. Затем он выхватил пистолет и направил его на своего соседа, приказывая открыть двери лифта. Ликвидатор схватил пистолет механической рукой, пытаясь защититься. Прогремел выстрел, механизм протеза взвыл и смял оружие в металлический мусор. А человечек, едва не лишившийся при этом руки, рухнул в обморок. Случившееся несколько напугало бывшего ликвидатора. По слухам, для партийных законы не писаны. И случившееся может оказаться большей проблемой, чем Самосбор. Двери лифтовой шахты герметичны, и при Самосборе остановившийся между этажами лифт заменяет жилую ячейку или запертый гермодверью кабинет. Да и последствия Самосбора редко находят в лифтах. Уже через несколько минут лифт продолжает движение и останавливается на ближайшем этаже ликвидаторов. Однорукий сдаёт бессознательного партийного в руки ликвидаторам как вредителя, продемонстрировав уничтоженное оружие и повреждённый протез. Одному из ликвидаторов пришлось воспользоваться своим собственным протезом военного образца, чтобы освободить смятый пистолет, пристёгнутый цепочкой к поясу партийного. Этот же боец выписал благодарность за бдительность и сохранение народного имущества, по сути, талон на замену протеза. После этого пришлось подняться по лестнице на несколько пролётов и на жилом этаже снова вызвать лифт. До дверей ячейки удалось дойти как раз вместе с сигналом пересменки. На этом этаже Самосбора не было, и сосед очень хорошо выспался. Ему не помешала жара в ячейке. Коммунальщики по какой то причине в конце каждой второй семисменки включают отопление на полную мощность. Пока сосед не ушёл, бывший ликвидатор заказал доставку новой руки по пневмотрубе. Обычно, такое требует неимоверно сложной бюрократической возни, но всякого рода благодарности и премиальные вещи всегда срабатывают моментально. Вот и на этот раз новенький протез прибыл через пять минут после отправления талона. Хотя, как сказать что новый. Выглядит протез также, как и повреждённый. Даже заплатка на ладони есть. Времени присматриваться к мелким царапинам и вмятинам уже нет, старый по инструкции надо отправить в трубу. Без ужина и в жарко нагретой ячейке приходится укладываться спать на голодный желудок. Вот только работник прачечной схалтурил и плохо высушил отмытую смену белья. Ликвидатору пришлось распаковать новенькие одеяло и простыню. Но и тут не обошлось без халтуры. На этот раз кто то оставил в пакете с спальными принадлежностями какую то смазку. Это не остатки моющего средства, по инструкции и таким можно пользоваться. Вот только приятного в этом мало. Смазка пахнет кислым, мягкий материал одеяла склизкими тёплыми складками липнет к коже. А привычка спать только под одеялом не позволяет снять с себя этот противный покров. Остаётся лишь старательно гнать от себя мысли о том, на что всё это похоже, как и надеяться, что во время сна память не объединится с фантазией. Будучи ещё в рядах ликвидаторов, человек видел чуть меньше чем всё. Как результат, приснившийся сон стал отменным кошмаром, в котором какая то тварь проглотила главного героя этого сна целым и живым. Прекрасно зная, как выглядит человек после попадания внутрь чьего либо брюха, и как ощущается на коже разрушительная чёрная слизь, ликвидатор в своём сне пережил своё съедение во всех его жгучих и склизких подробностях. Трудно представить хоть что-то, что может заставить ощутить настолько полную безвыходность положения и бесплодность любой борьбы. Любые оковы возможно сломать, любые путы можно порвать. Но если вокруг лишь мягкая резина или что-то на неё похожее, только живое и голодное, отчаянная и яростная борьба лишь заставляет растратить все силы. Человек проснулся от этого сна, когда в нём его протолкнуло куда то дальше, в следующий скользкий мешок. В реальности он наконец свалился с покрытой матрасом полки на пол, половину отдыха провисев на краю и во сне удерживаясь в несколько менее смертельном месте этого кошмара. До пересменки как раз четверть часа, можно сдать покрытое смазкой бельё и помыться без лишних взглядов. Всё же когда новенькое бельё на резиновом этаже оказывается в смазке, подобные случаи вызывают снисходительные смешки. Как и ожидалось, в прачечной пусто. Прошлая смена давно ушла, а следующая ещё не проснулась. В подписанные ящики отправилось и постельное бельё, и покрытая маслом старая одежда. Как ни странно, кошмар не оставил человека невыспавшимся и усталым. Внеплановое купание смыло вчерашнее раздражение. Ему на смену пришла готовность хорошо сделать свою пусть и мелкую, но всё же ответственную работу.

***

Сигнал пересменки прерывает очередной ночной кошмар. Обычное дело для бывшего ликвидатора, выжившего весь срок ликвидаторской службы. Ему повезло, что из-за дырки в резиновой перчатке слизь сожрала только его руку. Не обладая достаточными физическими данными, он получил гражданский протез и отправился на завод, вместо того, чтобы продолжить службу с тяжёлым боевым протезом вместо руки. Но ликвидатор всё же немного не такой, как все подобные ему калеки и работяги. И дело не только в кошмарах. Однажды к затерянному на окраине разведанных блоков блокпосту вышел могущественный культист. Могущественный настолько, что по одному его желанию на неугодный ему блок мог обрушиться мощнейший Самосбор и самые чудовищные его последствия. Перед ним оказался всего один ликвидатор. Пока ещё молодой и наивный, но при этом уже смертельно напуганный кошмарными последствиями Самосбора. Лёгкая добыча и превосходный новый последователь для культиста. Бойца легко удалось вовлечь в разговор и одурманить. Культист раскрыл глаза бойца на его место в жизни. Но в глазах человека культист увидел совсем не бесконечный бетоноворот, содержащий в себе бесконечность стен гигахруща. Культист увидел вечность. Пространство, время и материю замкнувшиеся даже не спираль, а в идеальное кольцо. Он увидел этого ликвидатора, проживающего одну и ту же жизнь бесконечное количество раз. Увидел и себя, также бесконечно выходящего к этому молодому бойцу ради вербовки очередного последователя. Он увидел, как его расстреливают бесконечное число раз, как такое же бесконечное количество раз прогоняют, как бесконечно его впускают в блок. Каждый вариант событий повторяющийся бесконечное число раз и при этом являющийся лишь единственным вариантом из бесконечного множества, в свою очередь являющегося лишь членом очередной бесконечности. И как в своих многомерных вариациях бесконечен бетоноворот, так бесконечен и гигаблок впереди. Культист забыл о своём искреннем желании подарить ликвидатору свободу, приобщить к своей вере и показать истину. Вместо этого он поспешно скрылся в тёмных коридорах, придавленный ощущением своей ничтожности. А ликвидатор остался на своём посту, запутавшийся в бесконечных повторах своей жизни и подавленный осознанием того, что выхода нет. Дальнейшие события стали только очередной вариацией того, что уже происходило в бесконечной череде жизней ликвидатора. Тяготы и опасности службы, потери и ужасы последствий Самосбора, жестокие приказы и не менее жестокая реальность жизни в гигастроении. И всё помноженное на бесконечность вариаций каждого из событий. Человеку не осталось других вариантов, кроме как плыть по течению. Очередной кошмар, дополненный осознанием реальности всех событий, произошедших в этом сне. На этот раз однорукому рабочему приснилось, как Самосбор застал его и какого-то важного партийного человека извне. Случилось редкое событие, когда надёжное убежище оказалось ненадёжным. Только вместо неописуемого кошмара нечто выдернуло обоих в какую то иную реальность. Прекрасную, подобную детской мечте, светлую и чистую реальность. Перед этим паникующий партийный выстрелил из пистолета в механическую руку рабочего, за что поплатился раздавленными в заклинившей железной руке пальцами. Это уже было не раз, и пернатого зверя человек встретил как старого друга. Человек партии всегда был переполнен трусливой злобой, для таких нет места в мире, охраняемом вечным стражем. И потому зверь всегда проглатывал этого человека без промедлений. В этот раз рабочий успел отсоединить свою механическую руку от тела. Для стража однорукий это такой же чужак из отравленного иного мира, такой же враг, такая же пища. В этот раз страж знает, что человек перед ним лишь пленник своей реальности, у которого нет никакого желания вредить. Или же зверь просто не считает нужным нападать на того, кто не нападает на него самого. Сам человек хочет считать стража более мудрым, чем он сам, а не просто красивым хищным животным. — Привет. Давно не виделись. Сегодня как всегда хороший день. Я бы пригласил тебя к себе в гости, но у меня там не самое подходящее место. Взгляд зверя ничего не выражает, но кажется, что он прекрасно понимает не только речь человека, но и насквозь видит его мысли. Он никогда не отвечает, лишь смотрит. И делает с человеком то, что делает. Вариантов на самом деле не слишком много. Кроме проглатывания целиком, зверь может ударом клюва проломить голову, а когтями ему не составляет труда пронзить тело насквозь. Зверь вполне может и раздавить человека своим весом, но этого он никогда не делал. Он также не позволял долго себя гладить или просто находиться рядом. — Сегодня я не против закончить свою жизнь тепле, а то у меня там было холодно. Звучит странно, но в том, чтобы стать твоей едой я не вижу большой проблемы. Это больно, страшно и противно там. Но и это как то… Естественно, что ли. Правильно. Не знаю как и сказать. Казалось бы, такая же ужасная смерть, как и там. Вот только… Ты красивый, и как бы сказать… Чистый. Совсем не похоже на всех тех тварей, что могут забрать жизнь там. Со мной было всё, и ты всегда будешь не самым плохим вариантом. Зверь не отвечает. Но ему всегда можно рассказать о своих неприятностях. Он хотя бы выслушает, прежде чем прикончить. — Может, жизнь там не настолько плоха временами. Но если помнить, насколько плохо всё может быть, и насколько хуже может стать по сравнению с тем плохим, что уже есть… Иногда мне там не хватает кого-то, с кем можно поделиться… Хотя бы собой. Сомневаюсь, что тебе понравится то, чем я обычно питаюсь. Зверь дожидается окончания монолога и раскрывает перед человеком клюв. И тот без лишних колебаний раздевается и лезет внутрь. Неприятный запах дыхания хищника не вызывает отвращения, лишь воспоминания об этом чувстве. Точно также и от страха остаётся лишь память. Живое тепло чужого тела приятно обволакивает вместе с липкой слюной. Ничего нового, лишь приятный контраст с вечной сырой прохладой родного жилого блока. Тёмный провал глотки перед глазами это не тот выход, который в некоторых жизнях упорно искал ликвидатор в другой своей жизни. Это просто переход в следующее множество вероятностей, где хотя бы не будет груза памяти. Начало перехода, приятное лишь в начале. Когда то подобное вызывало сокрушительное чувство безнадёжности. Сам вид на темноту в горле стража говорил, что выхода нет. Особенно, если клюв стража испачкан кровью. Но сейчас вид алых пятен на языке и в глотке зверя лишь подчёркивает его хищную природу. Мегахрущь иногда кажется каким-то неживым монстром из пыльного бетона и ржавого железа. И столь живой и тёплый, столь настоящий хищный зверь вызывает не страх, а желание отдаться. Словно, прошлые встречи со стражем так и не истребили призрачную надежду сбежать из унылой бесконечности там, в мире бесконечных серых стен. Воспоминания о жизни среди голых бетонных стен соседствуют с похожими воспоминаниями о жизни среди стен из других материалов. Жилые ячейки больших размеров, с узорчатыми коврами на стенах и большими окнами. Или капсулы для сна в стерильном стальном улье. Каменные кельи без мебели или изящно украшенные деревянными панелями квартиры. Но всегда одна и та же история. Стёршееся из памяти детство, кошмарная служба ликвидатором, а затем монотонная череда рабочих смен и походы через бюрократические джунгли. Пока какой ло из Самосборов не заканчивает жизнь в иллюзорной или реальной пасти кого-то. Вот и сейчас очередной цикл подходит к завершению. Человек скользит по гладкой слизистой плоти и плюхается в неглубокую лужицу кислой слизистой жижи. Вокруг сочащиеся такой же слизью складки розовой плоти лениво сдвигаются и обволакивают тело склизкими горячими волнами. Можно пытаться бороться, но это совершенно бесплодно. Слизь в желудке стража совсем не похожа на ту слизь, что остаётся после Самосбора. Она уже неприятно обжигает кожу, но это сейчас кажется таким естественным, что даже не заставляет вспоминать про страх. Воздух сырой, горячий и зловонный, им невозможно надышаться. А испарения уже обжигают лёгкие. Воздух может быстро закончиться, что избавит от дальнейших мучений. В дальнем конце этого мешка из мышц видна верхняя половина тела второго человека. Его лицо покрыто кровоточащими царапинами и порезами. Он дёргается, извивается и мычит в полном беспамятстве. Может это болевой шок, или ужас свёл его с ума. Это уже совершенно привычная картина. Первая часть желудка стража по своему ласковая, особенно сейчас. Она просто сочится растворяющей плоть прозрачной слизью. Если толкаться и пинаться, эти гладкие стены будут сжиматься и душить, пока не протолкнут дальше. А там всё напоминает тёрку. Но по сути не важно, будет ли тело просто таять в горячей слизи, или плоть с костей будут срывать небольшие твёрдые пластинки. Если не повезёт, это может растянуться на много часов. Уже сейчас видно, как кожа разбухает и начинает рваться, окрашивая всё алыми пятнами. Это больно до безумного воя, но это случалось так много раз, что боль уже не мешает слушать биение живого сердца и спокойное дыхание стража, не мешает ощущать естественные ритмы этого причудливого мира. Боль отступает, и сознание становится необычайно ясным. С одной стороны, собственная смерть начинает осознаваться полностью. И не будь у человека такого груза воспоминаний, он мог бы пожалеть обо всём, что не совершил в жизни. А если бы жизнь была особенно ужасной, то неспешное приближение конца стало бы даже радостным. А так, это стало лишь очередным витком бесконечности. А вот ощущение естественности всего происходящего стало редким удовольствием. Ведь дальше не будет никаких Самосборов. Да и суть стража ощущается намного лучше, как и собственное место в этом светлом и чистом мире. Всё идёт своим чередом. Тело человека постепенно превращается в питательную кашицу и смешивается с таким же кровавыми останками другого. В обоих едва теплится жизнь. И бывший ликвидатор, даже испытывая сильнейшую боль во всех своих жизнях не может ненавидеть своего мучителя. Ведь тот не является порождением Самосбора. А если и является, то в нём нет зла, как и во всём этом светлом мире. Страж это чувствует. В насквозь отравленном и пропахшем злом существе он ощущает и чистую душу. Также обречённый на вечность, страж намного лучше к ней приспособлен. Зверю проще помнить бесконечность, чем человеку. Ведь у зверя есть цель, а в вечности человека такой цели нет. Страж может лишь отделить светлое от того тёмного, что станет топливом в его теле. Наблюдать за тем, как собственное тело превращается в биотопливо не только мучительно больно, но и любопытно. Всю свою жизнь человек был частью какого то механизма. А теперь он стал частью совсем другой машины. И для этой новой живой машины он несколько более важен, чем для прежней, бетонной. При этом, цепляющийся за свою обречённую жизнь, оставшийся от человека трепещущий в луже слизи бесформенный ком мяса с торчащими из него голыми костями продолжает ощущать вокруг себя присутствие стража. И он чувствует не его голод или враждебность, а что то вроде жалости и благодарности. Не потому что человек без борьбы отдался хищнику, а потому что зверю приятна личность этого человека. Пусть его тело не отличается от тела другого, но от партийного останутся лишь отходы, а его собственное станет частью другого существа. Человек по своему продолжит жить, даже когда его сердце также расплавится, как и остальная плоть. Сон закончился очень спокойно, хотя боль и желание снова дышать превратились в короткий крик. За стеной редко постукивает и чавкает какой-то насос, ритмично шипит что то с газом, в канализационной трубе вязко булькает. Звуки слишком напоминают то, что было слышно во сне. Но не эти звуки вызвали сон про другой мир. Этот сон первый в этой жизни. А вот откуда на стене ячейки перо почти в рост человека, никто сказать не может. Прошлый жилец сказал, что это на счастье. В ячейке больше никто не живёт, из-за шума. Оба других жильца смогли выбить у чиновников отдельную ячейку. Было несколько попыток вселить соседей, но всё оканчивалось либо выселением за опоздания на работу, либо очередным потоком жалоб на невыносимые условия. Как в ячейке может жить её единственный жилец, никого не волнует. Если в самой ячейке ещё есть подобие уюта и налаженного быта, то за привычной для гигаблока тройной гермодверью всё совсем уныло. Выкрашенные непонятного цвета краской стены, одинаковые гермодвери ячеек и чуть более широкие межсекционные — наследство былого изобилия, когда гермодверей хватало и на то, чтобы разделить этажи и коридоры на отдельные ячейки и комнаты. От тех времён остались раздатчики серого концентрата в ячейках, белого в секциях коридоров, зелёного возле лестничных и лифтовых площадок. Раздатчики, не требующие талонов, как ни удивительно. Но все эти концентраты могут лишь поддерживать жизнь. Настоящие пищевые концентраты есть лишь в столовых. Люди вокруг такие же серые и потрёпанные, как и стены вокруг. Раньше было лучше, но никто уже не помнит, когда это раньше было. Но при этом все прекрасно знают, что могло быть и хуже. Партийных никто никогда не видел вживую, но все знают в лицо этих опасных людей власти. А ликвидаторы, очищающие этажи от последствий Самосбора, воспринимаются как защитники, а не как угроза. Люди почему то помнят, что и такое возможно. Среди серой массы коренных жителей гигаблока выделяются пришлые. Несчастные, переселившиеся извне гигаблока образцового содержания. Они вздрагивают от каждого резкого звука, дрожат при виде ликвидаторов, нервно сжимают в руках свои талоны на еду и вещи. Они просто не понимают, что кроме чёрной безысходности и постоянного ужаса бывает не менее страшная серость. Но мрачное и унылое настроение быстро пропадает. Шум жилого этажа, гомон людей, смех детей и даже лай собаки, всё это наполняет жилой этаж жизнью. Серость бетона становится фоном для намного более ярких картин. Вот несколько вооружённых ликвидаторов провожают до родной ячейки отслужившего товарища. И под безликим противогазом у них такие же лица, как и у окружающих. Четвёртый эшелон так вообще вместо серой химзащиты носит оранжевые каски и пояса с инструментами. Хотя, под куртками у них бронежилеты, а за спинами игольные автоматы и цементомёты. Огнестрел вообще то в страшном дефиците, поэтому и используется пневматическое оружие. После перестройки, случившейся в незапамятные времена, связь с каким либо руководством пропала. Остались только уставы и инструкции. И местная бюрократия. Ещё больше жизни на этаж добавил бродячий культист стены плоти. Он рассказывает о своём чудесном господине, снабжающем последователей вкуснейшей пищей. В обмен лишь на редкие жертвы. Рядом уже стоит пара ликвидаторов. Но у них нет инструкций на этот случай, а проповедник кажется безобидным. Один из зевак предлагает проповеднику обратиться в один из НИИ на пятьсот шестом этаже внизу. Там как раз изучают экземплярчик, хотят узнать о пригодности использования в народном хозяйстве. Проповедник воспользовался этим, чтобы туда пошли и жильцы с этажа. Но тот же человек спросил его, готов ли он сам отдаться своему божеству. Бывший ликвидатор во всех деталях расписал проповеднику, что ждёт того внутри. Какие ощущения ждут жертву. В толпе кто-то позеленел от подобных подробностей, совсем как и проповедник. Но тот после недолгих раздумий согласился на такую участь для себя. Во благо остальных. Ликвидаторам сообщили, что проповедника надо доставить в тот самый НИИ для консультации, как ценный источник информации, а не как пленника. Бывшему ликвидатору также пришлось ответить на пару вопросов. Но удостоверение бывшего ликвидатора и слова о хорошем воображении отмели все вопросы. Дальше рабочая смена в одиночестве, но в хорошем настроении. Пусть это всё повторялось много раз, чувство ответственности перед другими за хорошо сделанную работу как всегда греет душу. Кто то пропустил бракованную перчатку, и человек лишился руки. Теперь он сам проверяет и пакует такие же перчатки. До сих пор ни единой бракованной не нашлось. Культ стены плоти среди ликвидаторов считается безобидным, как и сама стена плоти. После смены, обеда в столовой и получения премии за хорошую работу, бывший ликвидатор вернулся в свою ячейку и начал лазить в сети. На страничке того самого института нашлось даже приглашение для добровольцев и отчёт о успехах в изучении потенциально полезного организма. Как и везде, финансирования хватает лишь на самое необходимое, и не хватает персонала для работ с объектом изучения. Память подсказала, что бюрократия не позволит простому рабочему устроиться в НИИ. Но если есть бесконечное время, то и можно попытаться это сделать. Хоть какая то цель в жизни. Человек заполнил анкету добровольного участника экспериментов института, указав в желаемой оплате этой работы лишь содействие в оформлении всех необходимых ему документов. Против дополнительной подработки где то ещё начальство производства не возражает, и везде с охотой берут полусменных рабочих. Такие работают половину смены, получают лишь часть обычной платы, и работают с тройным старанием… Как ни удивительно, простое вежливое обращение запустило бюрократическую машину не в том направлении. Бывший ликвидатор уже после следующей смены получил пропуск на территорию НИИ пищевого синтеза номер 13 и полный набор документов сотрудника НИИ. Вместе с талонами на обеспечение протеза и проезд до нужного этажа гигаблока на скоростном лифте. Чудеса иногда случаются и в самом мрачном месте, и в самом сером. НИИ номер 13 оказался в самом низу блока. И после заполнения целой горы документов разной степени секретности, нового сотрудника ввели в курс дела. Гигаблок в значительной степени изолирован от всех остальных населённых центров. Блок также имеет своё партийное и военное руководство, которое в дела жителей блока не вмешивается по одной простой причине. Этот блок — аномалия, отторгающая любое вмешательство руководства. Проверки и назначен со стороны партии всегда гибнут из-за внезапных самосборов. Единственный ресурс, который получается извлечь из этого блока, это особенно редкий концентрат, производимый в стенах института. И объект, вокруг которого выстроен институт и его производство — источник главного компонента этого концентрата. Та самая стена плоти, являющаяся обычным растительноподобным хищником, при этом способная поддерживать вокруг себя определённую экосистему. Секрет института в том, что Стене плоти действительно приносят человеческие жертвы. А именно, всех погибших от неаномальных причин жителей гигаблока. Правда не вызвала какого то возмущения. Это не худший способ захоронения останков. Тем более, альтернативы по сути хуже или циничнее. Объект получает питание, его выделения, предназначенные для привлечения потенциальной добычи, очищаются и используются для производства высококачественных продуктов питания и некоторых других вещей. Скорее даже элитных. При этом в условиях гигахруща всего лишь воспроизведено подобие того, что в старых книгах называется круговоротом веществ в природе. Но объект нуждается в имитации живой добычи. Поступивший в распоряжение института культист, далеко не первый, подвергался прямому воздействию объекта. Он служит той самой имитацией живой добычи. В то же время кто-то должен этого культиста потом вытащить, и это как раз работа для добровольца. А так как подобные услуги требуются редко, большую часть времени нужно будет делать намного более рутинные вещи. В документах расписано всё. Как процедуры обслуживания объекта, так и результаты исследований. Объект провоцирует поклонение себе с помощью одурманивающих компонентов своих выделений, он также подражает человеческому голосу, повторяя запомненные им фразы. Изучение культов показывает, что подобные объекты служат лишь инструментом, а не управляют культами самостоятельно. А причина использования именно объекта, а не химического производства связана лишь с эффективностью. Всего одна небольшая лаборатория по очистке сырья заменяет громадный комплекс лабораторий, занятых синтезом компонентов этого сырья. А это самое сырьё позволяет получить то, что по другому в гигахрущёвке получить нельзя — полный спектр натуральных продуктов. И питание в этом списке занимает далеко не первое место. Первая полусмена в НИИ была ознакомительной. А во вторую пришлось пройти кучу тестов и собеседований. Пришлось перечислить все аномальные воздействия, с которыми имел дело новый сотрудник, уточнить все подробности биографии. Изменённое восприятие времени, вызванное воздействием силы культиста в прошлом не заинтересовало учёных. Такие люди не могут вспомнить будущее или сообщить полезные сведения о своих других жизнях. А их чувство множественности прожитой жизни считается лишь защитной реакцией на сильнейший гипноз, которым в совершенстве владеют некоторые культисты. Личное дело нового сотрудника было рассмотрено едва ли не под микроскопом, после чего его официально утвердили на должности испытателя. То, что он не может в точности запомнить своё имя посчитали несущественным. Следом прошла экскурсия по всему институту. Начиная от камеры объекта, где кроме розовой влажной стены ничего рассмотреть не получилось. И заканчивая теплицами и зверофермами, служащими главной ценностью института и его производственных отделений. А первым испытанием стал улучшенный тёмно зелёный концентрат. По сравнению с таким же из столовой, этот оказался заметно мягче и с более приятным вкусом. Просто, в столовых выдают химически синтезированную замену тех веществ, из которых состоит натуральный продукт. Продукт, названный водорослями. Не элитный, а поставляемый для офицеров и солдат в другие блоки, и входящий в состав премиальных рационов. Увы, учёные уже много циклов не могут найти способ сохранять вкус продукта длительное время. Через четыре семисменки такой продукт становится почти неотличим от обычного зелёного концентрата. А кто то из лаборантов пошутил, что сушёные водоросли уже давно заменили этот вид концентрата в гигаблоке, так как лаборатории для синтеза зелёного концентрата нуждаются в натуральном растительном сырье, намного более ценном, чем водоросли. Работу пришлось взять на дом, так как две дюжины образцов зелёного концентрата за раз протестировать невозможно, а основной работой внештатных сотрудников как раз и является испытание улучшенных версий обычных концентратов, предназначенных для ликвидаторов и рабочих. Кажется, что все образцы различаются не столько вкусом, сколько формой брусков и способом их изготовления. Зато журнал, куда все результаты нужно записывать, расписан по категориям настолько подробно, что любой бюрократ обзавидуется. Ведь необходимо заполнить все разделы этого журнала. Вскоре о подработке узнали соседи, и кто-то заявился в гости с целью отметить новую подработку и недавнюю премию. Хорошо хоть спирт принесли свой. Домашняя работа вызвала лишь сочувствие. Всю семисменку есть один лишь зелёный концентрат — очень «приятная» работа. Празднество не удалось, так как шум за стеной действует всем на нервы. Всем, кроме самого жильца. Так дальше и пошло. Походы за бесконечными справками и выписками после рабочей смены всего лишь заменились на журнал испытаний экспериментальных продуктов питания. Только раз в семисменку нужно в институте получать новые партии продуктов на испытания, да отдавать заполненные журналы. Лишь через восемь семисменок настало время для секретной работы. Но эта работа оказалась не слишком сложной. Стене плоти отдали уже знакомого культиста, радующегося возможности побаловать своего кумира. А через полчаса, когда хищник заснул, его пасть раскрыли и внутрь опустили лестницу. По ней не составило труда поднять утомившегося и покрытого кислой слизью человека. Раскормленный хищник даже не замечает, что изредка отдающийся ему человек потом покидает его внутренности живым и невредимым. Слабые ожоги, получаемые за это время, заживают за считанные дни. У организма несколько беззубых пастей и несколько желудков, так что один из них всегда пустой и готовый для культиста. Для ликвидатора это не самое противное, что приходилось делать в жизни. Он выяснил, что учёные из-за бюрократии не имеют права самостоятельно проводить все эти процедуры. Объект в начале считали более опасным и разумным, а потому правила писались по другому. Отменить их потом никто не удосужился. А после очередной премии в виде продуктового набора от руководства основной работы Самосбор застал бывшего ликвидатора в ячейке и спровоцировал кошмарный сон…

***

Отряд медленно отступает по коридору, непрерывным огнём из всего имеющегося оружия сдерживая надвигающуюся орду тварей, оставшихся после Самосбора. Бой длится уже час, гражданские продолжают эвакуироваться, а новобранцы непрерывно подтаскивают боеприпасы и оружие. Сирены предупреждают о следующем Самосборе, из лестничного колодца уже сочится фиолетовый туман. Новый командир отряда, заменивший погибших офицеров, приказывает закрыть гермоворота и держать оборону перед ними. Самосбор эта преграда выдержит, а вот тварей уже нет. Вся надежда на то, что подкрепление из центра успеет подойти и встретить врага, когда ворота падут. Толстенный металл ворот с грохотом смыкается с металлом порога, навсегда отрезая людей от надежды спастись. Но ликвидаторы только усиливают плотность огня, надеясь забрать с собой побольше тварей. Враг всё больше напоминает бесформенное нечто, чем отдельных уродливых тварей. Противогазы не спасают от запаха сырого мяса. Грохот калашматов ататашникова, звон гильз, шипение огнемётов, потрескивание пневматических игломётов, рёв сирен, всё сливается в один оглушительный рёв. Внезапно раздаётся ещё более громкий крик. Острые чёрные когти вспарывают металл других гермоворот, ведущих в давно законсервированный блок. Через дыры в затянутый дымом коридор врывается яркий свет. Полный ярости крик повторяется, и фиолетовый туман отступает. Вместо толпы тварей коридор наполняет нечто ужасное, совершенно не поддающееся описанию. Из этого нечто вылетает шар фиолетового дыма, который влетает в проделанное когтями отверстие. Командир приказывает отходит к свету, продолжая стрелять. Люди в броне и химзащите отходят к дыре, но их одного за другим хватают щупальца и утаскивают в вернувшийся фиолетовый туман. Под ногами других надёжный бетонный пол раскрывается бездонными провалами или зубастыми пастями, сверху обрушиваются бесформенные твари, разрывающие стальную броню ликвидаторов словно бумагу. Лишь небольшая часть отряда добирается до дыры и перебирается через выгнутый металл в свет. Пока бойцы достреливают последние патроны в висящий в воздухе пробитый кусок гермоворот, двое не сговариваясь выдёргивают предохранители из пенобетонных бомб, стоящих возле ворот. Через секунду из дыры уже льётся жидкий цемент, застывающий бесформенной кучей на зелёной траве. Командир осматривает своих заляпанных слизью и кровью бойцов, затем смотрит вокруг. В стороне из глубокой борозды в земле выбирается здоровенный крылатый зверь. Бойцы спешно перезаряжают игломёты и целятся в зверя. Но человек приказывает опустить оружие. Затем он приказывает снять химзащиту и бросить всё в кучу. Вещи загрязнены и опасны. Он первым стягивает серую резину и броню. Становится видно механическую руку и покрывающие лицо шрамы. Повинуясь чёткому приказу, бойцы бросают в кучу испачканное оружие и снаряжение. Затем огнемётчик выпускает струю пламени в эту кучу и бросает опустевшее оружие туда же. Бойцы со страхом смотрят на зверя. Из ямы с другой стороны выползает сгусток фиолетового тумана. Зверь оглушительно кричит, и от этого звука туман вбивает в грунт словно гигантским молотом. А несколько иной крик заставляет туман исчезнуть. Цементная затычка в портале трескается, но третий крик заставляет туман исчезнуть и закрывает проход. Только осколки свежего цемента веером разлетаются в стороны от зверя. Зверь смотрит на людей с яростью в глазах, он готовится атаковать их, вонзая когти в траву. Кто-то из бойцов спрашивает, что делать? Оружия больше нет, все разрядили игломёты по приказу, и запасных баллонов не осталось. — Мы ликвидаторы. И наша главная задача — защищать население от последствий Самосбора. И ликвидировать эти последствия, любой ценой. Но здесь, последствия это мы сами… Вот и всё, больше мы ничего не сможем сделать. Зверь, кажется, узнаёт однорукого командира. Он перестаёт быть столь напряжённым. Но от него по прежнему исходит угроза. — Командир, вы знаете, что это такое? Где мы? — Не там, где были. А это тот, кто охраняет это место. Здесь он сильнее Самосбора. Это всё, что я знаю. — И что он будет с нами делать? — Скорее всего, съест. Когда мне снилось это место, именно на этом всё и заканчивалось. — Но… Я не хочу! Можно нам вернуться? — Куда? Нам некуда возвращаться. Мы были вне укрытия во время Самосбора. В свой блок, если он цел ещё, нельзя. Для других блоков мы дезертиры. Для всех мы теперь такие же твари, как и прочие мутанты… Некуда нам идти. Выхода нет. Лучше уж он, чем какая-нибудь тварь. Я в любом случае пойду первым. Командир устало подошёл к зверю и прикоснулся к его загнутому клюву рукой. И зверь не напал. Он лишь прихрамывая подошёл к месту, где был портал. После небольших раздумий зверь парой взмахов когтистой лапы проделал новый портал, разорвав очередную гермодверь. За ней оказался тот коридор, который отделила от Самосбора опускающаяся плита. Плита, медленно поднимаемая жуткой когтистой конечностью. В дальнем конце коридора перед лифтом сгрудились гражданские и прибывшие ликвидаторы. Зверь расширил проход и вышел перед врагом. Затем он издал уже знакомый крик. Результат превзошёл всё, что было раньше. Фиолетовый туман, тварь, толстенную бронеплиту и массу разбитого бетона за ней просто сдуло. Как и большую часть блока за ней. Полыхнуло пламя, и всё отброшенное криком либо сгорело, либо сплавилось в стекло. Бойцы робко прошли через портал и подошли к шокированным увиденным ликвидаторам. Только командир остался на другой стороне. А зверь осмотрелся вокруг, заглянул в раскрытую ячейку и рассмотрел разрушенную секцию с остатками других ячеек. Затем он вернулся через портал. — Я остаюсь, с меня хватит. Лучше он, чем они. Да и надо хоть чем то отплатить за эту помощь. Хотя бы одним обедом… Когда вернётесь в казарму, поблагодарите семнадцатый НИИ за их разработку. — Но у нас только восемь институтов. Какой ещё семнадцатый? — Тот самый, чья бомба ликвидировала прорыв Самосбора в этот блок. Пусть и ценой потери пары секций. Зверь вернулся через проход и закрыл портал, за которым оказалась лишь совершенно пустая секция нежилого этажа. Оставшийся со зверем однорукий ликвидатор устало опёрся на покрытое перьями плечо зверя. — Давно не виделись. Спасибо, что помог с этим… Как я и говорил, единственное, чем я могу тебе за это отплатить, это небольшим обедом. Хотелось бы побыть в этом прекрасном месте побольше, но тут мне не место. Уже и не знаю, это очередной сон, или очередная другая реальность, но я рад тут оказаться. Всяко лучше, чем там. Даже у тебя внутри лучше. Надеюсь, это не последний раз. Ликвидатор сел на траву и закрыл глаза, ожидая быстрого удара когтей или погружения в скользкое горячее нутро зверя. Но вместо этого вокруг лишь обернулось большое крыло. Время уходить ещё не пришло… — Если что, на этот раз я не смогу так легко тебе отдаться, совсем без борьбы. Буду барахтаться, сколько хватит сил. А вот за это спасибо. На закате перед ликвидатором распахнулся хищный клюв, и после недолгой борьбы человек почти пропал для этого мира. Его сил хватило на два часа толчков и пинков с попытками выбраться к свежему воздуху. Затем, всю ночь, его ласково сжимало и поливало горячими жидкостями. Недостаточно жгучими, чтобы превратить всё в пытку или сразу расплавить мясо в густой суп, но достаточно сильными, чтобы превратить тело в безвольную тряпичную куклу. А весь следующий день человек провёл цепляясь за жизнь, пока его, вполне живого, перемалывали в кровавый фарш и переплавляли в питательную кашицу внутренности зверя. Подобное нельзя назвать приятным процессом, но и в особой жестокости человек зверя обвинить не может. На этот раз ни одно из ощущений не превышает тот порог, за которым это ощущение вытесняет остальные. Пусть кто то и считает, что это лишь нарушение восприятия, ликвидатор по настоящему проживал множество жизней. И по своему опыту он мог бы сказать, что сегодня его съели по своему приятно. Больно, противно, но правильно, позволяя бороться за жизнь до самого конца. Не в первый раз, и точно не в последний. На следующий день страж привычно прилетел на особое место, чтобы выплюнуть покрытый вонючей слизью комок, состоящий из проводов, костей, обрывков ткани и прочих неудобоваримых частичек пришельца. Но это не для того, чтобы избавиться, а чтобы сохранить напоминание о существовании. Для стража не составляет проблем растворить человека без остатка, вместе с оружием и вещами. Или же выразить своё презрение, превратив во что-то худшее. Другой человек, иногда попадающий в меню стража вместе с ликвидатором, не заслужил у него ни капли уважения. И как результат, от другого человека остались только обезличенные отходы. Это место — огромный холм, целиком состоящий из выбеленных солнцем костей, черепов, механических рук и аккумуляторных блоков с тепло светящимися лампами, которые никогда не гаснут. Странное место, пропитанное не смертью, а жизнью. Ведь на этой почве всегда растут цветы и трава, а в небо тянется огромное дерево. В этом месте встречаются вечность стража, в которой ничего не меняется, и вечность человека, чья жизнь повторяется раз за разом, меняясь лишь в деталях. Раз за разом оставляя останки человека в этом месте, страж проявляет уважение к тому, кто в многих своих воплощениях сам отдаёт ему свою жизнь.