Годовщина смерти

Впервые этой ночью самый известный барт Монштадта не остался в таверне до самого утра. В этот раз он купил бутылку одуванчикового вина и ушел. Это было немного странно, но так как Венти вёл себя как обычно, никто ничего не заподозрил. Маска весёлого и беззаботного барда давно приросла к его лицу и даже по глазам, которые являлись "зеркалом души" нельзя было увидеть, сколько боли в его сердце. Бывший Анемо-Архонт посмотрел в отражение ветрины, рассматривая лицо своего первого и самого близкого друга. Каждый раз видеть его в зеркале было ужасно больно, но взять другой облик он не мог, ведь только так он сможет всегда помнить лицо своего близкого человека. Как можно скорее он поспешил к храму Барбатоса, чтобы хоть немного успокоить свои чувства. Сколько бы лет не прошло, но ежегодно в один и тот же день душевная боль становилась сильнее, будто стремилась поглотить его под собой полностью. Великие Архонты, как же он жалел, что спиртное не может довести его до полнейшего беспамятства, чтобы просто перестать чувствовать это ужасное чувство потери. Алкоголь лишь немного притуплял боль, но не давал забыться, перестать чувствовать, лишь создавал иллюзию покоя, но на то это и иллюзия, самообман, ведь боль ни на мгновение не убывала, а вино лишь глубже погружало в воспоминания. Барбатос помнил, как ещё духом Ветра встретил молодого барда. Сколько же прекрасных моментов, проведённых вместе, и песен, услышанных от того юноши. — А ведь он так и не увидел птиц... — тихим и охрипшим голосом, полным печали, прошептал Венти, вспоминая слова того паренька, от чего по щеке стекла единственная слезинка, которую он себе смог позволить, хотя хотелось кричать во всё горло, чтобы всем было слышно... Прошло уже около 2600 лет, а рана потери так и не смогла затянуться и продолжала кровоточить. И лишь статуя, на руках которой он сейчас сидел, была последним, самым болезненным напоминанием и утешением одновременно, позволяющим хоть ненадолго вернуться в прошлое и вспомнить, как, будучи элементалем, он также сидел на руках своего юного друга, слушая его истории и мечты и стремясь поддержать. Теперь остался лишь камень, что запечатлел его образ. Холодный, безмолвный, что никогда не ответит. Но слишком дорогой, чтобы перестать себя терзать и вновь садиться на руки, что были вытянуты вперёд, ладонями вверх.