Mattina.

      За нашим окном умиротворённо пасмурное апрельское утро. Уже светло, но комната всё равно погружена в приятный полумрак — спасибо туче, которую я вижу сквозь ресницы в щёлочку между штор. И, собственно, самим шторам тоже спасибо.       Сегодня мне не нужно подрываться так, словно конец света близок, и я могу позволить себе роскошь не вставать. Блаженно жмурюсь; сжимаю веки так, что в темноте рассыпаются фейерверки, и через пару секунд лениво открываю глаза. Искоса смотрю вправо — ты уже не в постели — и тянусь за твоей подушкой; обнимаю её и прячу лицо в уютную, пахнущую тобой, ещё тёплую тьму, намереваясь подремать ещё немного.       Когда я закрываю глаза, звуки выходят на первый план.       Вода: снаружи, кажется, начался дождь, а дома я слышу приглушённые струи душа.       Тихий шелест двери в ванную.       Глухой стук чашек на кухне, снова вода; вскоре нос щекочет аромат свежего кофе, но именно сейчас он не к месту — я хочу растянуть эту негу.       Всё стихает, когда ты возвращаешься в спальню, ложишься рядом и обнимаешь, явно собираясь будить — кофе остынет. Только вот мне совершенно не хочется просыпаться, даже чувствуя твоё прикосновение к плечам — слишком уж редки моменты абсолютного спокойствия. Твоя кожа всё ещё горячая после недавнего душа, и я выпутываюсь из одеяла, чтобы прижаться поближе. Сокращаю расстояние между телами до микромéтра, наконец выпускаю из рук подушку и медленно, будто бы неохотно, открываю глаза. Изучаю улыбку, которая прячется в уголках твоих губ, приподнимаю голову и невесомым поцелуем касаюсь их — буквально на долю секунды.       Ты всё понимаешь правильно и сам продлеваешь соприкосновение наших губ: целуешь мягко, почти лениво, будто сам тоже только-только разлепил глаза. Сладость и прохладные нотки зубной пасты хорошо сочетаются с усиливающимся дождём. Краем сознания я слышу гром в отдалении.       Мне нравится, и я не хочу, чтобы этот момент заканчивался.       Поэтому, когда ты разрываешь поцелуй, я прижимаюсь к тебе снова и уже сам ловлю твои губы своими, протягивая ласку и кутая нас в атмосферу спокойствия и нежности этого дождливого утра, как в тяжёлый плед.       Рядом с тобой мне уютно так, как не бывает больше нигде и ни с кем. Кажется, даже моё сердце замедляется, стучит ровнее и глубже.       А ты попадаешь в мою случайную ловушку безмятежности, и уже сам целуешь снова и снова, не в силах оторваться. Постепенно каждое касание затягивается — и мы уже в руках друг друга, пластичные и восприимчивые, а поцелуи наши, хоть до сих пор нежные и сладкие, уже отнюдь не невинные.       Тебе нравится — я знаю, — тебе безумно нравится моя уязвимость и податливость — нравится, как я жмурюсь и доверчиво подставляю шею, позволяя твоим губам чертить на коже одному лишь тебе известные тропы. Мне нравится, что я могу позволить себе роскошь быть с тобой уязвимым и податливым, сбросив с себя ответственность.       Когда ты прекращаешь целовать меня, я распахиваю глаза и натыкаюсь на твой взгляд. Знаешь, ты ни на кого не смотришь так, как смотришь на меня. И мне кажется, что я умею читать малейшие нюансы твоего взгляда. Сейчас я вижу в них вопрос, ответ на который я дам без слов.       Не отвожу глаз, пока моя рука скользит по твоему телу вниз, мягко пробегается по груди и прессу. Кончиками пальцев поглаживаю низ живота и невольно улыбаюсь уголками губ — чувствую, как ты напрягаешься под моей рукой.       Я люблю тебя.       Прижимаешь меня к себе так близко, что я не могу сделать вдох полной грудью, но это совершенно не важно — не страшно, — да и ты со мной не груб — твои пальцы очерчивают контур моих бёдер, касаясь кожи с таким трепетом, словно я — воплощённая святыня, или же явившийся исключительно тебе бог, которому ты истово поклоняешься.       Меня же это несколько забавляет — удобная ведь привычка спать обнажённым, согласись.       Время замерло для нас: ты ласкаешь меня внимательно и неторопливо, будто пропустить хоть один дюйм моей кожи — преступление против человечества. Я же таю от такого обращения: ощущения настолько острые, что мне кажется, что ты целуешь мою душу. Клянусь, я ни с кем не испытывал ничего подобного. Касаться тебя — смысл жизни на данный момент. Совсем не к месту вспоминаются строки песни: «Я где-то прочитал, что любить — это хотеть касаться». Кажется, они правдивы. Прохожусь пальцами-губами-дыханием-кожей везде, где могу достать, но и этого мне мало.       Я хочу тебя запредельно близко. Я хочу тебя. Я хочу тебя всего.       Ты понимаешь всё без слов — целуешь ещё раз и тянешься за смазкой, которая лежит под подушкой. Я же стягиваю с тебя бельё, про себя радуясь, что больше ткани на тебе нет, и не могу сдержать довольного вздоха, когда мы наконец касаемся друг друга кожа к коже.       Мы утопаем в новом водовороте поцелуев, но я всё равно замечаю, как в тело проникают скользкие пальцы. Морщусь — нет, не больно, но, чёрт возьми, холодно, — натыкаюсь на твой виноватый взгляд и сразу же стараюсь расслабиться, ободряюще целуя тебя в плечо. Сейчас время нашей с тобой нежности.       Каждое движение твоих пальцев во мне осторожное, тщательно выверенное. Сделать больно сейчас — значит сломать повисший в воздухе такой хрупкий момент. Ты знаешь, что делать — и оттого от одного твоего особого касания моё тело прошивает ярчайшая волна удовольствия, заставляющая откинуть голову и судорожно хватать ртом воздух. Хочется застонать, но с губ срывается лишь шумный вздох. Открываю глаза через силу и ловлю твой блестящий лукаво — то ли своей выходке так рад, то ли моей реакции — взгляд, пока ты свободной рукой убираешь в сторону мои разметавшиеся по подушке волосы.       Мы оба понимаем, что этого мало; мы оба хотим большего, почему же ты медлишь?       Осторожно соскальзываю с твоих пальцев и немного меняю положение: теперь мы лежим лицом к лицу, и моя нога закинута тебе на бедро в стремлении быть максимально близко. Это — невысказанное вслух предложение.       Ну же, иди ко мне.       И ты слышишь кожей мою просьбу, наконец овладевая мной. Только одного ощущения единства и заполненности достаточно, чтобы свести меня с ума, но это ведь только начало. Мы делим одно дыхание на двоих, и моё сердце сейчас проломит грудную клетку, лишь бы быть ближе к тому, ради кого оно бьётся.       Я очередной раз убеждаюсь в том, что близость с тобой — что-то за гранью возможного: у меня нет сил, слов, базы сравнения, чтобы рассказать, насколько это хорошо.       Ты чувствуешь меня яснее, чем я сам: поцелуй предвещает мысль о твоих губах, твои руки гладят и ласкают прежде, чем я успеваю подумать о том, что хочу почувствовать твоё тепло. Ты знаешь, что мне надо и как мне надо, избавляя от необходимости говорить — мне ведь до сих пор не хочется. И даже это желание ты поддерживаешь, не проронив ни слова: наши губы, руки, взгляды, тела говорят всё вместо миллиардов слов.       Держи меня крепче.       Глубже, ради бога… Чёрт возьми, да!       Это — самая сладкая, невыносимая пытка. Прошу, не прекращай…       Наше дыхание синхронно с бушующей грозой, воздух в спальне запредельно тяжёлый и горячий. Или это я так от тебя плавлюсь?..       Оргазм накрывает — меня, тебя, нас — тяжёлой и густой, не терпящей сопротивления волной, и лишь сейчас я срываюсь на стон. В забытье экстаза я раз за разом, как мантру, шепчу твоё имя.       Моё тело кажется мне одновременно невесомым и свинцовым, а по венам вместо крови разливается то ли крутой кипяток, то ли жидкое золото. С неимоверным усилием открываю глаза, концентрируюсь, чтобы не дать им закрыться снова, и молча наблюдаю, как твой палец собирает влагу с уголка моего глаза.       Ты — моё безумие, возлюбленный мой.       Пару минут — или же вечность — лежим рядом, пытаясь выровнять дыхание, и слушаем тихий стук дождя в окно. Наконец ты разрезаешь тишину:       — Доброе утро?       Сердце ёкает от мягкой хрипотцы в твоём голосе. Улыбаюсь.       Боги, как же я тебя всё-таки люблю!..       — … Доброе.