Вкус

      Ему полагалось меня ненавидеть. Сжимать зубы, когда я прикасался к нему, переодевая утром и вечером. Брезговать приготовленной мною пищей. Запираться от меня на ключ в спальне. Поеживаться от того, что во время прогулки по парку мой взгляд всегда устремлен ему в затылок. Использовать мое лицо вместо мишени при стрельбе из револьвера. Располосовать меня и потом по живому зашивать вспоротое брюхо, укладывая выпущенные внутренности замысловатыми узорами. Однако он исхитрялся получать удовольствие от того, что его убивало - от меня, невзирая на все мои потуги, чтобы рано или поздно он понял - ненависть идет приятным, но неизбежным дополнением к контрактам с темными отродьями, ибо никому из людей не нравится то, что мы день за днем проделываем с их натурой.       Лакомую начинку можно вытаскивать медленно, день за днем, а можно вырвать разом - все зависит от кулинарных навыков и обилия добычи. Я всегда предпочитал не спешить, но в данном случае от моих прихотей мало что зависело - его души было слишком много. Для меня. Для него самого. Она плескалась через край, она выливалась совсем как каша из того горшочка, что никак не мог остановиться и не варить. Ею необходимо было делиться, чтобы не умереть. И он топил меня в всплесках своей души, в ее порывах, в порождаемых ею чувствах, он перекармливал меня, и это обжорство было пыткой, потому что когда мы встретились, и спустя еще долгое время после того, его душа была почти совершенно безвкусной. Любой предмет, явление или чувство имеют в той или иной мере привлекательный запах, выраженный сильнее или слабее, но именно его дух отличался какой-то невыразимой пресностью. В его запахе звучала одна-единственная слабо выраженная нота - протухшие, затасканные до дыр, истончившиеся воспоминания о пережитом некогда сожалении. И ничего более. Как я ни старался выявить в нем хотя бы след его личного аромата, мне не удавалось учуять ни трусости, ни алчности, ни надежды - ничего, что делало бы его особенным. Присущее ему бесцельное ничто было невозмутимо стабильно и настолько сильно, что оно одно лишь и поддерживало его существование, не позволяя погибнуть, толкая изо дня в день вперед. Этим качеством он и привлек мое внимание: такого человека можно было наполнить чем угодно, направить по любому коридору лабиринта, выпестовать в нем склонности по своему вкусу. Его можно было ПРИГОТОВИТЬ.       Вам когда-нибудь приходило на ум, как сложно таким как я сделать кого-то своим, только своим? Настолько своим, чтобы этого "кого-то" можно было без труда вобрать, растворить, смешать... переварить. Нельзя взять первого попавшегося человека и выпотрошить нетленное содержимое его жалкого смертного тела. Нет, я сейчас не про этику или запреты (кто бы о них говорил). Если уж нашел на вас такой стих, лишайте его души сколько угодно, но результат не будет стоить даже той затраты сил, которую вы примените, чтобы сжать пальцы на его горле, поскольку требуха такой вот случайной жертвы окажется всегда, непременно, безусловно пресна. То ли дело ваш собственный, отлитый в единственном экземпляре грешник. Обладание - вот то, ради чего мы всё затеваем. Голод, любопытство, скука - вторичные причины. Обладание. Получение в собственность. Единоличное распоряжение с правом карать и миловать. Завоевание. Пленение. Сотни слов с тождественным значением неоспоримого собственничества.       Назовите меня снобом, но я никогда не покусился бы на него, найди я в нем хоть сколько-нибудь заметный изъян. Многообещающий запах - это неплохо, но для того, чтобы идти под начало к слабоумному, уродливому или увечному, я чересчур брезглив. Вам кажется, что для тварей не должно быть разницы бок о бок с кем проводить дни и ночи, изъявляя служебное рвение, над чьим плечом наклоняться, чтобы шептать крамолу, кого видеть наедине без прикрас? Вы правы, меня не стошнит, если мне прикажут слизывать сукровицу подагры с ног господина, и у меня определенно мгновенно встанет, если хозяин велит ублажать его ветхую сифилитическую маменьку, однако с чего вы взяли, что окунание в мерзость не должно меня оскорблять? Я, как и любое разумное существо, нахожу нечто весьма и весьма приятное в красоте, молодости и свежести.       Итак, я загорелся им с первого же мимолетного взгляда, но вот незадача - ему не нужен был ни контракт, ни исполнитель. В нем я не обнаружил ни следа страха, ни зачатков любопытства, ни проблеска желания. Мне неизвестна причина, по какой он решил обратиться ко мне, - вероятнее всего, ее попросту не существовало. Нас свел случай, которого он даже не искал и воспользоваться которым не стремился. Или он ожидал, что я совершу ради него чудо? Никогда прежде мне не приходилось самому предлагать кому-либо желания. Я попал в незавидное положение, я был впервые сбит с толку смертным - впрочем, с тех пор мне волей-неволей пришлось привыкнуть к тому, что он проделывал со мной это постоянно, направляя меня из одного тупика в другой. Диктовать условия? Торговаться? Полноте, я едва ли не клянчил у него контракт! Я обещал ему убить старика и подарить ему богатства и пышное родовое имя лорда. Он отвечал, что, когда придет время, справится и сам. Я обещал ему новую счастливую жизнь с незапятнанной памятью и невинным телом. Он усмехался, утверждая, что положил слишком много сил на то, чтобы привыкнуть к той, что он уже ведет, и ему жаль было бы потратить их зря. Я обещал ему вернуть близких. Он пожимал плечами, говоря, что больше в них не нуждается. И я едва не отпустил его. Мне требовалась передышка, чтобы собраться с мыслями, чтобы найти в прошлом пример столь же возмутительного поведения жертвы, чтобы понять, как сломить его сопротивление. И мне показалось, что я кое-что понял.       Да, сказал я себе, все дело в инстинктивном отвращении, которое издавна внушено роду людскому в отношении торговли своей бессмертной сутью. Бедняги, они до смерти боятся духов зла, но и мы хороши - предстаем перед ними в виде окутанных миазмами пугал, щеголяя когтями и клыками, будто заслуженными знаками отличия. Как по мне, то я с удовольствием отказался бы и от паутины на скрюченных рахитом деревьях, и от кружащегося в воздухе пепла, и от стонов, доносящихся из-под растрескавшейся земли, - все это отдает не самой высокой пробы балаганом, но мы всегда старались быть такими, какими нас хотят видеть. Наше призвание - работать на публику. Не мной заведено: чем лучше ты усвоил правила представления, чем больше приемов отточил, тем ты успешнее. Никто не соблазнится иметь дело с заурядным чудищем. Войдите к намеченной жертве через парадный вход, передав со слугой надушенную одеколоном визитную карточку, - и вас не примут. Появитесь перед продавцом души с двенадцатым ударом часов, источая изысканную вонь серы и смолы, - и к вам отнесутся с должной серьезностью.       Но посвящен ли в эти тонкости отрок, еще чуждый притворству, светским условностям, с неизношенным восприятием? Не проще ли будет приманить его не страхом, а благожелательностью? Не лучше ли вызвать у него не боязнь, а восхищение? Держась такой линии, я однажды незваным нагрянул в его дом.       Мой облик был продуман до мелочей: раззолоченный офицерский мундир (какой мальчишка не мечтает о бранной славе героя), лицо, на которое было приятно смотреть, небрежные манеры и покровительственный тон - всем этим я намеревался сразить молокососа наповал. Однако вышло наоборот - это я был безмерно удивлен, обнаружив, что он, не дожидаясь сверхъестественного покровительства, в самое непродолжительное время сумел занять видное положение, поднявшись из грязи в князи. Оба мы неузнаваемо изменились - я больше не выглядел ночным кошмаром, а в нем почти ничего не осталось от жалкого деревенского недокормыша. Его исполненная спокойного достоинства осанка, отличный дорогой костюм и взгляд привыкшего повелевать всеми вокруг человека никак не вязались с образом погибающего в пучинах тоски оборванца, каким я запомнил его. Молодой лорд принял меня как самого обыкновенного визитера, не забыв предложить чаю с пирожными, справился о моих делах, высказал свое мнение о последних газетных сенсациях, и эта выверенная церемонность настолько охладила меня, что я сумел завести разговор о контракте только во второе свое посещение и впоследствии, неукоснительно бывая у него в приемные дни, не оставлял этой важной темы.       Я сделался постоянным и, боюсь, назойливым гостем, но не приходить уже не мог - упрямое желание добиться своего не давало мне покоя. Раз за разом я наступал, льстил, заманивал, наводил на размышления, намекал, окружал, подкарауливал и соблазнял, но он даже близко не подошел к расставленной ловушке. Каких только глупейших уловок я не изобретал, предлагая ему власть, знания, восторги, посвящая в тайны этого мира, дразня воображение описанием недоступных простым смертным великих деяний, но каждый раз я покидал свою несговорчивую жертву ни с чем. У него как будто совсем не было вожделений, но при всем этом я видел, с какой уверенной сосредоточенностью он тянулся к саморазрушению - однако позволить разрушить себя именно мне он упрямо не желал. Я наблюдал за ним со смесью одобрения и раздражения: из наших бесед (а мало-помалу они стали совершенно откровенными) я знал, что постепенно он выбился в число господских фаворитов, затем потеснил всех соперников, а после и вовсе стал незаменим. Вокруг начали поговаривать, что не сегодня завтра безродного приживальщика открыто назначат наследником славного имени с десятками тысяч фунтов годового дохода. Чем это обернулось бы для меня? Нетрудно догадаться - обласканные судьбой особы, как правило, не нуждаются в услугах моего племени. Я решил пойти самым легким путем. Мой - или ничей.       Однажды я просто-напросто не взял чашку с чаем, которым меня традиционно потчевали, и поставил ему ультиматум. Щелчок пальцев - и по всей комнате колдовской зеленый огонь прыснул бесчисленными бутонами; словно плесень, он захватывал обивку мебели, ковер, стенные панели, карнизы, портьеры. Мы вдвоем оставались внутри заветного круга, достаточно широкого, чтобы быть недосягаемыми для ядовитых языков, но не чтобы не ощущать жар - всё-таки пламя было почти настоящим.       Я ловил первый порыв Алоиса, неизменно самый искренний - порыв защитить себя от грозной опасности. Задумка моя была незамысловата - подстеречь мгновение растерянности, вырвать у потерявшего голову от страха человечишки мольбу о спасении, обязать его заключить контракт, и пускай это подло, мне-то какое дело. Я предвкушал, как Алоис Транси падет мне в ноги, будет целовать сапоги, хныча и извиваясь, захлебываясь слезами, - по капле за каждый час, что я извел на него впустую. Повинуясь моей воле, огонь подобрался ближе, однако Транси невозмутимо посмотрел вокруг, поправил волосы, на которые сыпались искры, и даже не подумал подняться с обведенного всполохами кресла.       - Спаси же себя наконец! - распалившись не на шутку, крикнул я ему прямо в лицо. Мне хотелось терзать, унижать, насмехаться, взять плату за все причиненные мне неудобства, за то, что я не мог раскусить его, за то, что он оставался неуязвим. Я был готов швырнуть паршивца в самое пекло, быть может, тогда бы он заметил меня, мои усилия.       - Зачем?       Он взглянул на меня без всякого интереса, словно я был еще одним негодяем, каких он знавал уже немало, чье присутствие необходимо было стерпеть, пока ему не надоест забавляться. Этакое неизбежное зло, на которое следует обращать как можно меньше внимания, которое накатывает и отступает, не задевая ничего сокровенного внутри, затем протянул руку и погрузил пальцы в пылающее марево. Ему было больно, не могло не быть, это я знал, хотя никаких видимых следов на коже не оставалось. Кисть превратилась в факел, а он продолжал окунать ее в огонь, словно нечто, не являвшееся его частью. Всполохи стремительно бежали от запястья к локтю, от локтя - к предплечью, но прежде чем зеленоватая пелена застлала бы бледно-голубые глаза, я понял, что с нас обоих достаточно. Комната вновь выглядела как обычно. Алоис Транси держал себя как всегда. И только я был сам не свой.       Мне так и не удалось овладеть им. Нельзя завлечь спасением того, кто не желает спасаться. Я признал свое бессилие - но не поражение, нет. Мне следовало сделать так, чтобы он захотел возложить на меня роль своего спасителя, чтобы упрашивал погрузиться в его омерзительную пустоту, вычерпать ее до капли - и заменить моей собственной.       Моя паутина была разорвана в клочья. Я не хотел оставлять его. Хотел, чтобы его глаза когда-нибудь остановились на мне с интересом. Хотел, чтобы он пожелал сделать меня своим рабом. Но не мог же я об этом его просить! И я отступил, покинул триумфатора, чтобы во тьме нагромоздить новый план предательства. Я предвидел череду тоскливых часов слащавого притворства, терпеливой починки сетей и затаенного ожидания - то, в чем я был мастером и что мне несказанно осточертело. Почему мне было не отказаться от видов на него? А может ли скряга отказаться от намерений прибрать к рукам дивное сокровище, пусть даже его нелегко добыть? Конечно, моему самолюбию удобнее было считать, что я дал ему возможность заинтересовать меня, и я не мог позволить даже небольшое допущение - что не я дал ему эту возможность, а он мне. Чем больше я убеждался в том, что крепкий молодой орешек мне не по зубам, тем неистовее я алкал добраться до его лакомого ядрышка. Доходило до умопомешательства, когда я готов был нагрянуть в поместье Транси, сравнять его с землей и силой вытряхнуть эту пустую безвкусную обморочную душу из оскверненного тела затем лишь, чтобы уничтожить и обрести наконец покой. Само существование Алоиса Транси бросало мне вызов, а я был вынужден избегать его, потому что опасался посрамления. Я долго собирался с силами, прежде чем сдался и вернулся еще раз, чтобы с лицемерным радушием поприветствовать его, чтобы с лицемерной непринужденностью усесться на "своем" месте, чтобы с лицемерной благодарностью принять поданную им чашку чая. Мы всегда готовы идти до конца, бросаться очертя голову. Терять нам, не имеющим ничего, нечего...       ...И вдруг он согласился - так пренебрежительно, словно разговор шел о пустячной услуге. Предмет контракта, цена его души, его ничуть не занимал - он даже предоставил мне придумать цель нашей сделки за него, заранее одобрив любое выдвинутое условие. В другое время и другому человеку подобное легкомыслие не сошло бы с рук без самых неприятных последствий, но на радостях от того, что дело сладилось, я смотрел на это сквозь пальцы. Я упивался достижением, раздувался от гордости. Еще бы, я добился своего! Обманул! Неспелое яблочко наливалось сладкими соками, а мне оставалось только снять по осени урожай. Благодарный за предоставленную возможность утолить наконец свой каприз, я кружил вокруг него, сдувая пылинки, потакая фантазиям, наблюдая, как он расцветает. И вскоре стало ясно, что результат обещает принести утешение за все понесенные неудобства. Я без промедления принялся смешивать вкус, который бы меня устроил, вплетая в него один оттенок за другим: тщеславие и гордыню, стремление к власти, распущенность и сладострастие, и наконец - мстительную злобу и мечту отомстить за смерть брата. Аромат становился все богаче, многограннее, он созревал понемногу, суля щедрую награду за труды.       Однако Алоис Транси не был бы самим собой, если бы снова не поставил меня на грань краха. Я был уже так близок к цели, что не обращал внимания на едва различимую горечь, порой исходящую от предназначенного мне плода, пока в один несчастный день все тщательно подобранные запахи не были перебиты нещадной вонью. Эта чудесная душа, которой я так дорожил, смердела, словно отбросы, безнадежно испорченная гадким чувством, которое я не прививал и о зарождении которого даже помыслить не мог. Беспощадная усталость навалилась на меня, когда я осознал, что все мои задумки пошли прахом. Я создал Алоиса Транси, вдохнув в него жаркую искру жизни, обтесав его низменный нрав, придав его воплощению безукоризненную форму. Все, что составляло его характер, пристрастия и образ мышления, отобрал и сложил воедино я, без меня свет не увидел бы это взбалмошное неугомонное совершеннейшее чудо. Да, абсолютно все, что есть у Алоиса Транси, вложил в него я! Сгоряча я вообразил, будто он обнаружил способ увильнуть от обязательств по контракту, намеренно сделав свою душу непригодной к употреблению. Я стоял над ним, уже готовясь показать, насколько изобретателен по части болезненных наказаний, но он смотрел на меня так, будто ни о чем не догадывался, будто мой взгляд ничуть не смущал его, будто он совершенно ни в чем не был повинен. Что же тогда остановило мою занесенную для удара руку? Слабое сомнение, внезапно затмившее мой разум: его небезразличие, что полностью убивало созданный мной вкус, его привязанность не исходили ли от меня самого, внушенные, привитые и выращенные в этой пустой пропащей душе никем иным как мною...       Нам сложно сделать кого-то только своим. Настолько своим, чтобы этот "кто-то" был счастлив от того, что его жаждут вобрать, поглотить, переварить. Обладание - то, ради чего мы все затеваем. Получение в собственность. Единоличное распоряжение с правом карать и миловать. Завоевание. Пленение. Вот что всегда было по-настоящему важным в каждой заключенной мной сделке, и в случае с Алоисом Транси в особенности. А что до отвращения к его душе... Рано или поздно вкусы меняются даже у таких как я.