Любовь за сорок девять баксов

Если бы в Саутсайде копов боялись больше, чем местных жителей, каждый член семьи Милковичей уже заслуженно бы мотал третий пожизненный. Микки был совершенно увлечен чисткой пистолета, когда раздался телефонный звонок. Возившаяся за плитой кузина даже не оглянулась, так что можно было не кидаться судорожно снимать трубку. Тем не менее, на экране высветилась дурацкая улыбающаяся рыжая физиономия, а сердце Милковича отчего-то потяжелело. Он прикусил губу, отложил разобранное оружие на стол на тряпку и сграбастал телефон. — Работнику месяца выдали дополнительный перерыв? — прыснул Микки и потупил взгляд, как если бы говорил с Галлагером вживую и смущался одного его присутствия. — Приди ко мне, — позвал с того конца провода абсолютно бесцветным голосом Йен. Микки нахмурился и оглянулся на гремящую посудой родственницу. Подтянул штанину, отставил ногу в сторону, устроил на ней локоть, согнулся и устало потер лоб. — Мне нужно еще зайти в аптеку за твоими таблетками, так что буду в «Петсис» через минут двадцать. — Возьми пива. И обезбол. И воды наверно. Нахмурившись, Микки с сомнениями согласился. — И иди на наше место, — добавил Йен, — Давай, жду. Вскинув брови и замявшись, Милкович попытался выяснить, почему идти вдруг надо не на работу, но не успел — трубку бросили. До «их места» добираться было куда ближе. Все-таки не граница с Вестсайдом, а самый обыкновенный спортивный стадион при Саутсайдовской старшей школе. Кажется, последний год своей учебы там, под трибунами Микки бывал чаще, чем в классе. Йен тогда был неисправимым хорошистом, в частности из-за того, что собирался в армию, потому в школе бывал каждый день вне зависимости от того, что у них там случалось дома. Потому Милкович частенько вылавливал его только после уроков. Во время занятий это было невозможно, и приходилось искать себе другие развлечения. Из-за телефонного звонка в голове начали сгущаться тучи. При мысли о Йене и без того рассуждать логически обычно не получалось, а тут еще и куча загадок вырисовывалась. И обезбола ему, и таблеток, и пива принеси. Может еще свечей и живой музыки подвезти? Джакузи прям там, на стадионе наполнить, и лепестками роз посыпать? Милкович фыркнул и небрежно кинул телефон на стол, вернулся к оружию. Двумя особенно усердными и нетерпеливыми движения провел вдоль по стволу, сложил тряпку и провел сверху вниз третий, контрольный, раз. Надев пружину, он прихлопнул крышку пистолета и вставил пустой магазин, затем резво собрал все оставшееся со стола и, пройдя к оружейному шкафу, отправил ствол на его не самое законное место, а тряпку и бутылку с маслом оставил на верхней полке (весь арсенал в доме Милковичей ранее принадлежал отцу, но так как тот неоднократно бывал на зоне, был лишен права хранения, так что последние… много лет оружие у Микки и братьев было далеко не законное). Грабить аптеку он не собирался. Лекарства Йена, конечно, стоили дорого, но его ментальная стабильность — куда дороже. Так что Милковичу совсем не время было торчать в участке. Отыскав в ящике уже в своей комнате небольшой рулончик банкнот, Микки отсчитал полтинник и сунул в карман джинсов. На кровати нашлась отчего-то вывернутая наизнанку клетчатая рубашка. Недолго думая, он схватил рубашку и валявшийся у двери пустой рюкзак, вышел из комнаты и закрыл дверь. — Куда ты? — едва ли заинтересованно спросила девушка на кухне, когда Микки оказался у холодильника и вытаскивал уже третью банку темного пива. — Тебе рот нечем занять? Отсоси! — как к умалишенной обратился парень, вздернув брови и нахмурив лоб. Родственница в ответ лишь закатила глаза и вернулась к помешиванию на сковородке какой-то жижи — Микки даже знать не хотел. Отправив в рюкзак последнюю банку и захлопнув холодильник, он двинул к выходу и благо, вспомнил по пути про телефон. На одно плечо закинув рюкзак, и на другое — куртку, он сбежал с крыльца и торопливо зашагал в сторону ближайшей аптеки. Минут семь пехом, а оттуда минуты три до стадиона. В самой аптеке очереди не предвидится — на дворе середина рабочего дня рабочей недели. Погоду нельзя было назвать плохой, но иногда дувший в лицо холодный ветер напоминал, что сегодня не лучшее время для посиделок на голой земле под трибунами и каких-либо еще активных физических действий, вроде секса. Ну а для чего еще Йен мог позвать? Спустить пар и прилагающиеся жидкости. Не соскучился же он. В его рыжей голове сейчас вряд ли было что-то похожее на здравый рассудок. Благодаря «завтраку чемпионов» из трех разных таблеток антидепрессантов, транквилизаторов и чего-то-там-еще, удивительно, что его мозг и печень еще не превратились в протухшую кашу. Но без этого было никак. Без таблеток он либо был неудержим, либо совершенно не мог поднять тело в вертикальное положение. Уж лучше подавленный, вялый и вредный, чем неадекватный. Пусть больно и ему, и смотреть на него, лучше так. Он обязан сохранять остатки рассудка. Он обещал. Микки шмыгнул носом и поднял глаза с асфальта на витрины по левую сторону от себя. Впереди уже маячила голубая вывеска аптеки. Нахмурившись, парень пошарил по карманам и со спокойной душой выдохнул, нащупав потрепанную бумажку-рецепт. Колокольчик над дверью аптеки почему-то казался пережитком прошлого, но кто Милкович такой, чтобы критиковать хозяина конторы и его дизайнерские решения? Быстро оглядев помещение, парень внутренне поликовал — он был абсолютно один, а значит обслужат его быстро и уже через пару минут он увидится с Йеном. В мгновенье стало неловко и почти мерзко с себя. Микки вел себя практически как малолетний пес, ждущий хозяина с работы и готовый вылизать того с головы до ног, как только он переступит порог. Готовый завилять хвостом и залиться восторженным воем, когда ему на голову опустят большую теплую ладонь, потреплют за ухом и назовут хорошим папиным мальчиком. На мгновение поморщившись, Микки подошел к ресепшену и попытался сделать свой тон самым непринужденным и доброжелательным. — Здравствуйте. А найдите мне вот эти штуки, — немного замявшись, парень протянул фармацевту три скомканных рецепта, — И каких-нибудь витамин для … такого набора. Фармацевт изучил рецепты и задумчиво поправил очки. — Вы уже употребляли эти препараты? Вопрос застал врасплох. С чего бы ему употреблять? Не у него же мозг плывет. И даже если бы сильно захотелось накидаться, тырить пилюли у Йена он бы не стал. Только не в такой ситуации. — Это не мне, — попытался прояснить ситуацию Милкович, говоря слегка заторможенно, — Парню. Фармацевт понимающе кивнул и удалился в каморку с кучей ящиков, где под замками хранились лекарства. Микки неловко заозирался и потер лоб. Обозначать свою ориентацию посторонним людям было крайне стрессовым мероприятием. Но ничего другого, вроде «брату» или «другу» тупо не успел придумать. Думать о Йене в концепте своего парня было смущающе. Рыжий имел над ним какую-то необъяснимую власть, как какой-то сраный вампир, одним взглядом парализующий тело и высасывающий душу. Что-то ненормальное. Он словно невидимыми цепями приковывал к себе, сжимая оковы на запястьях и горле, а потом, стоило сказать что-то не так, дергал со всей дури, прикладывая коленом в пах и кулаком в висок. Сопротивлялся ли Микки? Черта с два! Нет, вернее, сейчас уже не сопротивлялся. Годы до этого рвал на себе одежду и бил себя в грудь, что не гей и что ему «тупо член в жопе нравится». А сам Галлагер — «не трепло» и «хер у него огромный». — Биполярное расстройство? — поинтересовался вернувшийся фармацевт. Как будто он рецепта не видел. Как будто там не написано. Мужчина проверил ранее отданные ему бумажки, сверился с тем, что принес. Судя по выражению его лица все было верно. Вручив Микки три желтые баночки, он вернул и рецепты, а после поставил на полочку пухлую банку с надписью «витамины». — Как Вы и просили. Это витамин В. Поддерживает работу нервной системы, регулирует метаболизм и укрепляет иммунитет. Может показаться, что это что-то простое и бессмысленное, но поверьте, при приеме таких сильнодействующих нейролептиков, — мужчина ткнул пальцем на баночки в руках Милковича, — Витамин В просто необходим. Станет легче и с питанием, и с перепадами настроения. Не то, чтобы Микки сильно разбирался в нервных системах и метаболизмах, но решил поверить на слово. Краем сознания понимал, что он сейчас — идеальная жертва маркетинга или как там эта срань правильно называется. Необразованный Саутсайдец, у которого близкий человек в беде. Он будет готов пойти на все, лишь бы ему помочь. Про «все» это уже, конечно, лирика, но купить витамины то уж точно можно. От восьми баксов не обеднеет. Главное, чтобы не фуфло втюхали. Да и даже если так, Микки без проблем вернется завтра в эту же аптеку либо с чеком, либо со своим сорок пятым калибром в кармане. — Что-нибудь еще? — спросил фармацевт, когда парень забрал с прилавка витамины и отправил их в рюкзак. Теперь не сумка, а набор для кемпинга. Обычно с пивом и наркотой в горах веселее. Наверное. Сам Микки в походы никогда не ходил. — Ага. Обезболивающее. — Общего действия или что-то конкретное? — Да я че, ебу? Нет, Микки не завелся от простого вопроса. Его раздражало, что начинают затягивать время. Кроме того, что лекцию про витаминки устроили, теперь еще про обезболивающее мозг полируют. Осмотрев витрину, парень указал на знакомую упаковку таблеток, которые глотал обычно после особенно фееричных драк или после того, как подстреливали. — Воды еще и бинт. Зачем последнее — сам не знал, но раз уж попросил, то ладно, лишним не будет. Фармацевт собрал все необходимое и выложил на полку — Сорок девять долларов, — почти довольно улыбнулся мужчина и посмотрел на Микки. Тот неопределенно вздернул бровь и достал из джинсов единственную пятидесятидолларовую купюру, слегка заторможенно отдал ее мужику за ресепшеном. Фармацевт убрал деньги в кассу и захлопнул ее. — Спасибо за покупку. Вот мудень. Доллар зажмотил. Но Микки был не в настроении для конфликтов. С самого момента звонка в нем зародилась тревога, и с каждой минутой разгоралась лишь сильнее. Потому он сгреб купленное в рюкзак, закинул его на плечо и круто повернулся к выходу. Вырвавшись на улицу из пропахшей аптеки, сразу подумал, что неплохо было бы закурить. Только вот преступная близость стадиона от этого отговаривала. Уже лучше там. Вместе. Йена на месте не оказалось. Микки пришел минута в минуту, как и рассчитывал, добрел до их любимого закутка под трибуной и даже пнул кроссовкой брошенный тут не так давно окурок. Насиженное место пустовало и даже было холодным. Задумчиво поджав губы, Микки оглянулся, полагая, что Галлагер уже подходит. Но признаков жизни на самом стадионе и даже на линии горизонта обнаружено не было. Лениво светящее с затянутого неба солнце, холодный скользкий ветер и пыхтение проезжающих по дороге за трибунами машин. И никакого Йена. Начиная раздражаться и переживать, Милкович достал телефон из кармана с намерением позвонить, но остановился, завороженно разглядывая сколотый угол аппарата. А возьмут ли трубку? Йен в последнее время как с цепи срывался, стоило указать ему на медлительность или неосторожность. Щурился и смотрел так, будто вот-вот прирежет на месте. Молчал в ответ, правда. Но разворачиваясь и уходя, зло фыркал и бубнил что-то явно недоброе. Достроив логическую цепочку, Микки сунул телефон обратно в карман, снял потяжелевший рюкзак с плеча и уселся на землю. В спину больно впился бетонный блок опоры, а колени, кажется, отозвались недовольным скрипом. Парень потянулся к рюкзаку и извлек из бокового кармана пачку сигарет с зажигалкой. Не то чтобы у Микки совсем не было других дел, чтобы сейчас сидеть как верной женушке и ждать Галлагера с работы. Но что-то держало. Что-то подсказывало и убеждало, что Йен придет. И что дождаться — жизненно необходимо. Любителями розыгрышей ни один из них ни был, да и голос Йена звучал более чем серьезно. К счастью, неопределенность продлилось недолго — понадобилось всего полторы сигареты, прежде чем шаги за спиной показались отдаленно знакомыми. Походка была торопливая и не очень уверенная — нервная. Обернувшись через плечо, Микки не успел детально рассмотреть фигуру, но смог идентифицировать рыжего Галлагера. Кроме расстегнутой синей рубашки ничего разглядеть не удалось: в голову ударило замешательство, когда Йен, еще не успев подойти, ринулся к Милковичу с каким-то жалостливым поцелуем. Он придавил его к бетонному блоку, уперевшись в плечо, а сам сел на ноги Микки и уперся коленями по бокам. Какая-то бабская поза — но об этом у Милковича подумать тоже не вышло, потому что то, с каким остервенением Йен сминал его губы, несколько пугало. Он давил коленями на бедра, одной рукой скользил по затылку и шее, прижимая к себе, пахом врезался в пах Микки, буквально сидел сверху на нем. В иной момент Милкович бы усмехнулся и пошутил про смену ролей в их паре, но что-то было не так. И это «что-то» было настолько настырным, что пришлось предпринять попытку отвертеться от поцелуя. — Хэй, — позвал Милкович и оттеснил парня, постарался даже сделать это не слишком резко. На лицо наползла тень растерянной улыбки. Защитные механизмы в стрессовой ситуации работали по полной и старались смягчить удар и по его психике, и уберечь обнаженную сейчас душу Галлагера. — Все хорошо? — тихо позвал Микки и чуть наклонился, заглядывая в лицо парня, но не встречаясь глазами. Йен прятал взгляд за растрепавшейся челкой и продолжал надавливать на плечо парня, слабо протестуя. Но от Микки отпираться всегда было бесполезно. Он сам отодвинул от себя парня и уже смог заглянуть тому в лицо, поймать взгляд потерянных, будто заплывших глаз, оценить масштаб синяков под глазами и вспомнить, что утром Галлагер не был таким бледным. — Йен? — Микки был все так же растерян, но теперь старался не подавать виду. Когда один из двух сломлен, второй должен быть достаточно сильным, чтобы тянуть обоих. Микки тоже порой не выдерживал, думал, что нервы вот-вот сдадут. Но терпел. Терпел как в детстве, когда Терри тушил о его руки сигареты. Когда Микки самостоятельно из живого мяса выковыривал первую схваченную пулю. Когда брат зашивал глубокий ножевой порез без (вы блять серьезно?!) анестезии, на кухонном столе, при этом будучи обкуренным. Микки терпел, матерился сквозь зубы и сжимал кулаки до хруста костей, но терпел. Теперь, прикусив нижнюю губу с некоторым мазохистским наслаждением, привел себя в чувства. Переместил ладонь на щеку Йена, прошелся большим пальцем по очертаниям синяка под глазом, чуть придвинулся и уперся своим лбом в лоб Йена. Терпеливо сглотнул и вновь спросил, что произошло. Пришлось прикрыть глаза и глубоко вдохнуть, чтобы успокоить рвущееся наружу беспокойство и одновременно с тем раздражение. В ребро несильно пихнули, и Микки открыл глаза, возвращаясь в реальность. Между их телами несмело и дергано раскрывалась ладонь Йена, вся красная и будто обваренная. Милкович плавно отодвинулся от парня, чтобы пропустить больше света. Он потянулся и взял ладонь Йена в руки, на что тот болезненно всхлипнул и поежился. — Что произошло? Тон Микки не был ни будничным, ни возбужденным, даже растерянным его назвать было сложно. Таким тоном обычно подростки спрашивают «ну и что мне с этим делать», когда их прерывают посреди игры и вручают в руки грабли, выдворяя на задний двор. Ответом Милковичу было молчание, но он уже достаточно долго знал и Галлагера, и повадки его биполярки. И приловчился. Терпеливо ждал, пытаясь не сильно выказывать негатив и не фонтанировать эмоциями. — Я… Йен открыл рот через добрых три минуты, и Микки тут же метнул взгляд к его лицу. Но Галлагер прятался — склонял голову к плечу, отводил взгляд, еще и отворачивался. — Я обжегся на работе, — одними губами прошелестел Йен. Это и так было понятно, но Микки вовремя сдержался, чтобы не огрызнуться на очевидный ответ. Йен и без него сейчас подавлен. Йен и без его неодобрения себя ненавидит. Сглотнув и поджав губы, Милкович опустил взгляд и провел большим пальцем по ребру ладони парня. Она чуть подрагивала в его руке, и сам Йен мелко дрожал. Его куртка, по-видимому, если и была по сезону, то рассчитывалась на температуру явно повыше. Ситуацию было необходимо брать в свои руки. Чуть наклонившись, Микки легко поцеловал Галлагера в висок и без нажима погладил его по затылку. — Поднимайся, приятель, с этим делом надо разобраться. Йен сосредоточенно пялился вниз. Будь ситуация иной, Микки обязательно бы отпустил ехидный комментарий по поводу того, что рыжий еще не успел переродиться Суперменом и не мог сейчас расплавить пряжку его ремня одним взглядом. Но опять же, сейчас это было попросту не к месту. — Я сам, — слабо запротестовал Йен, когда Милкович постарался ненавязчиво спихнуть его с себя. И действительно, стал неловко подниматься. Сползая с колен Микки, он оперся о его плечо больной рукой, но вывернул ту тыльной стороной ладони. И все равно поморщился от боли, а может и от возмущения. Кто знает, на себя и свою слабость, либо же на Микки, попросившего лишний раз пошевелиться, злился Йен. Милкович смотрел на парня снизу вверх, улавливая скользящие по щекам и губам тени, дернувшийся от возмущения нос и сползшиеся брови, прочертившие морщинки на лбу. Взгляд у Микки всегда был суетливый и легкий; поджидая какого-нибудь идиота в подворотне, он никогда не обнаруживал себя. Да вот только Галлагер не был «очередным идиотом», а как раз наоборот — знал наизусть привычки Микки и легко угадывал настроение. — Ты поэтому просил обезбол притащить? — как бы между делом поинтересовался Микки, тоже поднимаясь на ноги и поворачиваясь к рюкзаку. Йен слабо закивал, но, когда заметил, что Милкович отвернулся, заставил себя выдавить негромкое «ага». — Ясненько. Микки распрямился и повернулся к рыжему. В руках он держал бутылку воды, таблетки обезболивающего и бинты. Йен растерянно, но заинтересованно моргнул. Он походил на террариумную черепашку — медленную, почему-то придурковатую, все еще дикую и слегка напуганную. — Как ты…  — Жопой почувствовал! — фыркнул в ответ на недосказанный вопрос Милкович. — Нетрудно было догадаться, что приключилась какая-та херня, когда ты таблеток попросил и воды в комплект к пиву. Галлагер понимающе кивнул и, поникнув, отступил и оперся спиной об опорную балку трибуны. Микки сунул ему в здоровую руку коробочку с обезболом и принялся открывать воду. — Лапу растопырь, — деловито скомандовал парень, но на удивление Йена, это не вызвало раздражения или каких-либо еще негативных эмоций. Как раз напротив — по лицу скользнула тень улыбки, которую он смущенно спрятал, боясь сам не зная, чего. — Твои проявления заботы нелепы, — все-таки не справившись с улыбкой, делано проворчал Йен. — Да? Твои попытки скрыть от меня эмоции бессмысленны. Микки думал сказать о другом, но вовремя, ох, сука, как вовремя остановился. Нельзя ни в коем случае попрекать Йена за то, что он обжог руку. За то, что, похоже, снова слез с таблеток. Что шалит мозг, и голова не на месте. Просто нельзя. И не потому, что Милкович внезапно в гуманисты подался, а потому что не смешно это ни хрена. Вообще ни разу. У его парня биполярное расстройство. Мозг на две половины расслаивается, и они врубаются и вырубаются по очереди, как мигалка на сраной полицейской машине. Страшно представить, что творится в его голове. Еще страшнее представить, что может сделать Йен, если оставить его совершенно одного на долгое время. Микки в туалет боится по утрам сходить, пока Галлагер еще спит. Отправлять его на работу — тоже то еще удовольствие, но там Фиона, она то точно ко всему готова… Эта женщина внушала уважение. Прикусив губу, Милкович справился с крышкой бутылки и взял ладонь Йена в свою руку. Перевернул бутылку, и та, хлюпнув, выплюнула воду, обливая раненую ладонь и манжет рубашки в придачу. Галлагер недовольно сдвинул брови, но стоически терпел, стараясь даже унять дрожь в руке. Микки украдкой поглядывал на него, контролируя ситуацию. Удивительно, но эмоции Йена никогда на лице не читались. Можно было, конечно, понять, что он раздражен по ярко очертившейся линии челюсти и заходившим желвакам. Или угадать степень отчаяния, заглянув в потемневшие глаза и обратив внимание на вскинутые брови. Но прочесть более тонких эмоций, раскрыть переживания никогда не удавалось. Эта проблема особенно обострилась последние полгода. Полгода, потому что первую половину года совместного проживания Микки тупо не хотел замечать и признавать наличие проблемы. А подвохом пасло за километры. Но Милкович боялся посмотреть правде в лицо и сказать ей «пиздец, похоже, я бессилен». Потому что самое страшное, что только могло бы случиться — невозможность помочь любимому человеку. Себя Микки не любил и вряд ли смог бы когда-нибудь полюбить, так что свет сошелся клином на Йене, которому хотелось отдавать ту распирающую изнутри тонну нежности и мерзкой, сопливо-противной заботы. А Галлагер же еще и брыкался. Начинал ломать комедию и высказывать, что он вообще-то не беспомощный. А что Микки может поделать? Если во всей вселенной не омерзительно лишь одно человеческое тело, лишь одна живая душа и лишь один поплывший мозг? Что Микки делать со своей любовью? Не себе же оставлять. — Отряхни, — фыркает Милквоич и отпускает Йена, закручивает наполовину опустевшую бутылку и кидает на землю. Галлагер трясет ладонью, забрызгивая водой низ своей рубашки и джинсы Микки, но тот молчит, раскручивая бинт. Шмыгает носом и, вновь осторожно взяв руку рыжего в свою, примеряется, как бы ее перевязать. Младший участливо наблюдает, переминаясь с ноги на ногу и вздыхая достаточно громко, чтобы можно было уловить почти что всхлип боли. Но Йен храбрится, пытается уговорить и себя, и Микки, что ничего особенного не произошло, что никакая биполярка не сломала ему в очередной раз мозг и не заставила сделать то, что нормальные люди с собой не делают. Что никакая биполярка не диктует ему, что сделать в следующее мгновение, и никакая адекватная часть Галлагера не вопит на нее бессильно и отчаянно «Постой, не надо! Так нельзя!». Что никакие голоса в голове не нашептывают каждое утро сдавить Микки горло, чтобы хрустнули кости или не пырнуть себя ножом, только что убранным с освободившегося стола в «Петсис». — Я горжусь тобой. Йен дергано поднимает голову и пытается сообразить, правильно ли он все расслышал. Вдруг это снова был голос лишь в его голове, позаимствовавший тональность и тембр Милковича. И именно тот самый спокойный и тихий тон, каким Микки обычно просит, а не заставляет что-то сделать, каким Микки обычно признается, а не просто сообщает что-то. Это было бы ужасной, просто зверской насмешкой со стороны Галлагерской болезни. Но, кажется, сегодня Господь благосклонен, и Микки поднимает глаза и смотрит на Йена в ответ. — За что? — все еще не особо веря услышанному, уточняет рыжий. Он склоняет голову к плечу и сжимает пальцы на руке, пробуя надежность перевязки. — За то, что понял, что тебе нужна помощь и позвал меня. Йен задумывается, действительно ли это так. А Микки мечется в сомнениях, верно ли он сформулировал мысль и не обидит ли такое построение предложения парня. Ведь Галлагер по тридцать раз на дню твердит, что он справляется, а потом присылает смс Карлу, что он заблудился, и похоже, в Вестсайде. Повторяет с кривой улыбкой на лице, что он в порядке, а потом пугается, как новорожденный котенок, и орет на Дебби, мол кто она такая и что делает в его доме. Заверяет, что все с ним хорошо, а потом разбивает кружку об пол, перед этим пролив пару капель сока на столешницу. Микки терпит, как всегда, как привык. Отвечает на звонок Карла, даже благодарит, что тот сообщил ему и идет разыскивать Йена. Сначала утихомиривает парня, а потом идет спрашивать, все ли в порядке с Дебби и не испугалась ли она до полусмерти. Обрабатывает порезы Йена, а после собирает осколки, отправляет их в мусорку и протирает столешницу. Микки терпит, сжимая зубы, потому что раскисать сейчас нельзя. Нужно в руках держать и себя, и шибанутого на всю голову Галлагера, который так и норовит растечься непонятной массой и ускользнуть сквозь пальцы. — Мне не нужна была помощь, мне нужен был ты. Похоже, Йен правильно понимает, что до него хотели донести, но все же обижается. — Ты ж моя неженка. Микки расплывается в ехидной улыбке, но сердце заливает жаром, а дыхание застревает в горле. Он проводит пальцем по бинтам, удостоверившись, что все сделал нормально, и, о чудо, с первого раза. Отворачивается к рюкзаку. Там пиво, а под пиво задушевные беседы всегда идут лучше. Под пиво Микки и сам попиздеть о Судьбе и Долге не против, но сегодня не о нем. Сегодня о рыжем недоразумении и его уже прожарившемся и скукожившемся мозге. Сегодня, нет, не надо будет пытаться выяснить причину, по которой обварилась многострадальная ладонь — тут все очевидно. Сегодня, наверное, надо будет попробовать заложить светлую мысль в дырявую голову, что было бы неплохо вернуться к таблеткам, что было бы здорово признать свою проблему, прекратить от нее бегать и начать лечиться. Микки добросовестно пытался понять и принять положение Йена, смириться с тем, что тот упрямится лишь потому, что не хочет казаться слабым. Но хоть убейте, Микки не понимал, почему, когда все кругом вопило о том, что пора бить тревогу и просить помощи, Йен с невозмутимым лицом продолжал сидеть в горящем доме и попивать едва остывший чай с мелиссой. На самом деле, если серьезно подумать, то Микки — сраный лицемер. Все он прекрасно понимал, потому что сам такой. Но закрывать глаза на собственные проблемы куда проще, чем видеть, как любовь всей твоей никчемной жизни день за днем убивает себя и даже бровью не ведет, а напротив активно утверждает, что все ахуеть как хорошо. Отворачиваться от своих проблем, игнорировать существование отца-расиста-гомофоба или посылать нахуй охранников обкраденных супермаркетов куда легче, чем молчаливо наблюдать за захлебывающимся в своем дерьме Йеном. И ведь пытаешься предпринять попытки хоть как-то хоть чем-то помочь, в благодарность прилетает ботинком по челюсти и локтем по хребту. Чтобы не зазнавался. Чтобы не мнил себя Богом и для начала со своими проблемами разобрался. Потому что ну а что ты, Милкович, теперь хочешь, чтобы тебе открылись и доверились, после того как ты четыре года, надрывая глотку, вопил про давалку, шлюху и теплый ротик? Чтобы тебе излили душу после четырех лет тараторенья я-не-гей? Чтобы с тобой общались на равных, после того как от тебя родила русская проститутка, а ты с ней еще и расписался? После того, как сам бил Галлагера ногами, руками, трубами, бутылками и арматурой? Заслужил. Заслужил ты всех проклятий Ада, Милкович. И уж поверь ты своему папаше на слово — Ад этот существует и для тебя там, выродка поганого, уже котел начистили. Четыре карлика-чертенка: еврей, поляк, цыганин и черножопый собственными зубными щетками отдраивали тебе котел, чтобы тебя, пидораса проклятого, сварить там, предварительно отрезав член и скормив его тебе же. Микки поежился от последней мысли и даже встряхнул плечами, чтобы от нее поскорее избавиться. Он наклонился к рюкзаку и безошибочно угадал форму банок пива. Извлек одну за другой и протянул за спину Йену. Тот принял не сразу и немного неловко, но оно и понятно — раненая, еще и забинтованная рука — неудобная в хозяйстве вещь. Во второй руке Йен по-прежнему сжимал коробочку обезболивающего и приглядывался к ней, думая, наверное, стоит ли вообще его пить. Микки понял, к чему движется дело, поэтому забрал из рук Галлагера таблетки, открыл коробку, заодно выкинув инструкцию. Натурально ненужная бумажка! Макулатура. Только деревья зря вырубают. Парень вытащил сияющую упаковку с самими пилюлями и выдавил парочку себе на ладонь. Йен, наблюдавший за процедурой, немного поморщился в недовольстве, но понимающе щелкнул крышкой пива и открыл банку. — Приятного аппетита, любовь моя, — Микки бесцеремонно, но несильно хлопнул ладонью по губам Галлагер и дождался, пока тот откроет рот и проглотит таблетки. А затем открыл свое пиво и приложился к банке. Сегодня было без развлечений и фонтанов из проткнутого ножом алюминиевого бочонка. Сегодня было так тихо, что почти молча. Сегодня было без слов. Хоть обычно недопониманий у них была куча, и тупили оба часто, понимать друг друга без слов они умели. Так сделало время, случай или судьба — непонятно и знать не хотелось. Может и притерлись, будучи так долго рядом. Может и по желанию космоса и Спасителя Иисуса. Может просто человек оказался правильный, раз ради него, казалось, был готов на все — и банк ограбить, и из тюрьмы сбежать, и в армию пойти, и в гроб лечь. И это было страшно. Микки не назвал бы себя эгоистом, но ради братьев или даже ради Мэнди он бы такого не сделал. А ради Йена — без раздумий. Но стоила ли игра свеч — еще один шероховатый вопрос, потому что Йен Галлагер — личность настолько загадочная, что аж потом прошибает. Йен Клейтон Галлагер — ходячая катастрофа. Йен Сука Галлагер — беспросветный мудозвон. Йен Падла Галлагер — конченный уебок. Йен Пидр Галлагер — сраный вор.Микки ведь никогда, ни в детстве, ни в шальные подростковые годы не верил в любовь. Из всех примеров перед глазами вечно был только заблеванный и бешеный Терри, кулаком замахивающийся на собственных детей. В доме Милковичей никогда не было ни любви, ни счастья. Микки тогда ходил в ссаную школу Саутсайда, слушал, как на уроках литературы учителя распинались про то, как невообразимо благородно поступали влюбленные книжные герои, как жертвовали всем, что у них было, лишь бы быть с любимым. А Микки скучающе хрустел кукурузными палочками за последней партой и тупо пялился в парту в ожидании звонка на перемену, когда можно будет почти законно покурить.Микки не понимал любви. Никогда ее не испытывал. Краем сознания понимал, что по идее, это какое-то ощущение спокойствия, защищенности, желание постоянно быть рядом с человеком, смотреть, касаться, улыбаться и говорить без продыху. Но… Нет. К черту. К черту это все. В какой-то момент, все в той же школе, Микки понял, что никогда не воспринимал любовь как нечто между мужчиной и женщиной, как это было популяризировано и, вероятно, пропагандировано. Любовь для него была какой-то прозрачной, вроде теплой, а вроде даже обжигающей. Любовь пахла дождем и апельсинами. А еще, похоже, медом, потому что медовые хлопья в Уолмарте были самыми дешевыми. Любовь часто надевала разные носки и иногда забывала завязывать шнурки или застегивать молнию рюкзака. Она постоянно маячила на периферии: то в соседнем классе в школе, то между полок магазина, то по соседству на лавке с банкой пива в руках. Любовь не брезговала делить одну сигарету на двоих, молча смотрела как из-под носа уводят сникерс или пинала носком в лодыжку, выпрашивая один прощальный поцелуй по договоренности. Микки великодушно дарил еще по крайней мере десять минут беспрерывных поцелуев, а потом почти пинком под зад гнал свою Любовь домой. Но не к себе. В доме Милковичей любви не место. Потому Микки приходилось еще с полчаса слоняться по округе и ждать, пока эмоции утихнут. Пока в груди перестанет копошиться, пока тупая счастливая улыбка не сползет с лица. Пока губы не перестанут пульсировать после прикосновений Любви. Йен Клейтон Галлагер — Великая Любовь и бесстыдный грабитель по совместительству. С четыре года назад он при свете дня схватил Микки за горло, вспорол грудь и, обхватив своими огромными ручищами его сердце, выдрал его из тела. Довольно и почти нежно улыбнулся, взвесив орган на ладони, а потом сожрал, не подавившись. По губам и подбородку заструилась венозная с артериальной кровь, мешаясь и приобретая оттенок такого красивого багрового, что Микки решил, что Любовь именно такого кроваво-красного оттенка. А потом ни раз убеждался, что любить это больно. До стонов, до всхлипов, до сбитых костяшек, до сорванного от рыданий голоса, до отбитых ладоней, до почти выблеванных в попытках укуриться насмерть легких. До крови. До крови на руках, на коленях, на висках, на солнечном сплетении, во рту. Кровь, как и Любовь, отдает металлом на языке. Льется шелком по горлу. Бежит и заполняет собой все внутренности. Заливает и прокуренные легкие, и пропитую печень, и подранное, разбитое и даже не собранное вновь сердце. Любовь разливается по силуэту, заполняя тело, как пробирку для реагентов. А что случается потом, после того как тело ей наполнится, представить страшно. Сосуд попросту взрывается, когда объем содержимого превышает вместимость. Посему Микки и пришлось открыть клапан. После пятилетнего осознания и накопления в себе Любви теперь ему жизненно необходимо было ее отдавать. И нет, Йен не «попал под горячую руку» и не «пришелся к случаю». Йен сам зародил и взрастил Любовь в Милковиче. Йен сам был Любовью. — Я слез с таблеток, — отозвался Галлагер на достаточно продолжительное молчание. Микки тут же сфокусировал взгляд и вынырнул из пучины своих мыслей. Приподнял одну бровь и хлебнул пива, ожидая продолжения откровений. — Подумал, что так будет лучше. У нас сейчас с деньгами напряженка. У Фионы свои проблемы, у Липа — тоже. А я … слишком неудобный для… — Йен! — Микки не выдержал бы окончания этой мысли, — Мы это обсуждали. Никакой ты не «неудобный». — Но у нас весь дом на ушах стоял, когда там бывала Моника! — Ты — не твоя мать! Галлагер уткнулся обиженным взглядом в землю. — Бога ради, просто пей. Микки вздохнул и уселся на землю, спиной к тому же бетонному блоку. Несмотря на прохладу на улице, пиво успело согреться и отдавало кислым. Но пить из-за этого Микки не прекратил. «Деньги на ветер» — это платное образование, услуги психологов и пенсионные отчисления, а теплое пиво не виновато в том, что потребитель не ценитель. Галлагер, склонив голову, качнулся от опоры и прошагал два показавшихся очень тяжелыми шага. Замер перед Микки, а потом также опустился на землю и сел в плотную. Милкович двинул ногой, распрямляя ее и позволяя длинному Йену положить колено себе на бедро. Тот усаживался неуклюже, возился, как наседка в гнезде, но в конечном итоге отхлебнул пива, привалился плечом к плечу Милковича и завалил на него голову. — И что дальше? — покосился на него Микки. — Не знаю, — с тяжелым вздохом признался Йен. Правда, не знал. — Жизнь с психиатрическим диагнозом — такое себе удовольствие. Тот факт, что это никогда не вылечится, удручает. — А как же перспектива сорок лет пить таблетки? Микки не хотел стебать — он сказал это совершенно серьезно. — Пить сорок лет таблетки это и значит «никогда не вылечиться», Мик. Я дефектный. Сломанный, понимаешь? А то, что сломано, даже если склеить это суперклеем, по-прежнему останется сломанным. И тишина. И ничего больше не скажешь. Потому что правда. Потому что ножом в горло. Потому что не пророчество, а истина. Йен всю свою жизнь был Солнцем — ярким, жизнерадостным, легким на подъем, добрым и правильным. А тут потух. В момент. И не только что, а там, в психиатрической клинике, когда услышал диагноз. Маниакальный Йен тогда начал выступать и выпендриваться, обвиняя всех и кроя матом все, на чем свет стоит. Депрессивный Йен уже позже компостировался в этой мысли. Без движений и лишних вздохов он медленно думал о том, что у его матери такой же диагноз. О том, что его мать миллионы раз подводила всю семью и оставляла на улице с голой жопой. О том, что «совсем как Моника» теперь страшнее, чем «вы задержаны по подозрению в краже государственного имущества». Депрессивный Йен сломался, маниакальный если и пытался как-то защититься от этой мысли, то предпринимал уж очень радикальные меры. А адекватного, разумного и трезвомыслящего Йена не осталось. В нем не осталось сил на удержание этой адекватности в собственной плоти. Зачатки разума выбивало, как пробку из бутылки роскошного шампанского. Мания и Депрессия забили Йена до смерти. — Остается лишь одно. Вопрос: «почему ты здесь». Микки, чуть нахмурившись, повернулся к Галлагеру. Вышло так, что их носы соприкоснулись, а смотреть в глаза под таким углом было просто невозможно. Потому Милкович опустил веки и выдохнул. — Потому что ты попросил прийти. — Я не об этом, — мгновенно отзывается Йен, а Микки скрипит зубами, потому что и сам прекрасно понимает, о чем речь. Но не знает, как объяснить нормально. Как объяснить это даже себе. — Потому что мне не нужен нормальный, законопослушный, ментально стабильный, прилизанный педик. И вновь молчит. Микки словно варится в огромной кастрюле с мерзким русским борщом, где вокруг него к поверхности по очереди начинают всплывать размокшие распухшие овощи и склизкое жирное сало. Йен ведет бровью и отхлебывает пива, фыркая. — Потому что мне плевать, будет у тебя биполярка или шиза, парализует тебя или оторвет ногу, убьешь ты человека или сожрешь собачье сердце у меня на глазах. Я все равно останусь с тобой. Рыжий не отвечает достаточно долго, а Микки не знает, что еще от него может потребоваться, чтобы продолжить развивать тему или какими еще словами попробовать объяснить свою позицию. Выразился он вроде вполне конкретно. Но Йену потребовалось минуты три, чтобы отставить банку пива и перевязанной рукой коснуться лица Милковича. Наклонившись, Галлагер аккуратно, неспешно накрыл его губы своими и тепло выдохнул в поцелуй. Микки расслабился, потому что этот жест означал, что его ответ был правильным. Губы Йена, замерзшие и обкусанные, были мягкими и до дрожи нежными. Микки прикрыл глаза, чуть подняв брови так, что на лбу залегли морщинки. Отдался, как сделал еще четыре года назад. Смирился со своей судьбой и принял погибель от рук своей рыжей смерти. Он не резко подался вперед и приоткрыл губы для поцелуя, но также, как и Йен не торопился задействовать язык. Поцелуи без языка были чем-то едва знакомым, но таким очевидным и простым, что Милкович сдавался без обороны. Льнул и тянулся, как неопытный смущенный подросток. Руками неторопливо тянулся к телу рядом, вдыхал уже слишком знакомый запах сигарет и дешевого шампуня. Пытался запомнить и разумом, и телом. Губами двигал неторопливо, больше поддаваясь Йену, чем поддерживая темп. Младший же в ответ перевязанной рукой поглаживал шею Милковича, холодными пальцами проходя по коротким волосам на затылке. Он будто гипнотизировал. Усыплял бдительность и совесть своими движениями и изымал душу. А Микки то и не возражал. Он всегда был согласен. Пока у него было что забирать, он без вопросов отдавал бы все Йену. Галлагер отстранился первый, но не стал отодвигаться далеко. Как завороженный смотрел на губы Микки и только дышал. — Про собачье сердце было лишнее, дорогой, — шепотом произнес Йен и тихо хохотнул прямо в губы Милковича. Провел рукой по его шее, остановившись на плече и забравшись ладонью под куртку. Он широко улыбнулся закрытыми губами и опустил голову на другое плечо парня. — Да, тоже об этом подумал, — тут же нашелся Микки и в ответ услышал довольный фырк. Чуть склонившись, он легко поцеловал парня в макушку и вернулся к своей банке пива, отставленной ранее. Свободную его руку приватизировал Йен, спрятав кисть в своей замерзшей ладони. Он бережно сопоставил их пальцы и чуть согнул руку, будто пряча ладонь Микки в своей. Милкович на этот жест многозначительно вскинул брови, но промолчал. — Это правда? Что остался бы, — после недолгого молчания поинтересовался Йен. Он пристроился под боком Микки достаточно удобно, так что оба они старались лишний раз не шевелиться. — Вполне, — медленно кивнул Милкович и изогнул губы так, словно на самом деле прикидывал вес своих слов и решал, действительно ли он готов ко всему, о чем наговорил. Йен молча улыбнулся и сильнее сжал ладонь парня в своей. «Вполне», значит — правда. Значит не бросит. Не испугается. Не обидится. Все поймет и примет. Не смирится, а сделает все возможное. Сердце больно жгло осознанием. Для дефектного товара тоже нашелся покупатель. Такой же слегка убогий, потрепанный, с неконтролируемой агрессией и глубоко засевшей внутренней гомофобией. Но такой осторожный, как коллекционер, знающий у каждой безделушки и цену, и историю. Внимательно относящийся к каждому экспонату своей коллекции. Но Йен у Микки был единственный, потому последнего скорее стоило бы назвать искателем-мечтателем. Такие скорее отправляются в кругосветное путешествие за одним конкретным сокровищем и без него живыми не возвращаются. Сокровищем… — Я тоже люблю тебя, Мик. — Знаю, дурень, — мягко отозвался Милкович, переплетая пальцы их сложенных вместе ладоней. Йен вновь улыбнулся, но уже скромнее и прикрыл глаза. Было так спокойно. Рядом с Микки всегда было ощущение защищенности. Можно было отдать карты ему в руки, вытрясти тузы из рукавов и разрешить делать любые ставки. Йен верил ему как никому другому. Верил больше, чем себе. Чем своей биполярке и барахлившему мозгу. Больше, чем Фионе, вечно срывающей на нем злобу. Больше, чем врачам, велевшим пить таблетки до самой смерти. Йен доверял Микки не только свою жизнь, но доверил бы и свою смерть. Позволил бы распорядиться, где, как и когда это случится. Ну а пока Микки сказал, что будет рядом, Йен со своей избитой болезнью душой и разорвавшимся от боли сердцем, не против и пожить. Лишь бы еще хоть немного посидеть под этими трибунами в компании позвякивающих на ветру банок пива и выглядывающих из рюкзака разноцветных пузырьков антидепрессантов.