3. reason.gif
29 мая 2022 г., 16:50
Окна в танцклассе распахнуты настежь. Тэхён застыл на носочках, обняв себя крепко и зажмурив глаза. Хмурую складку между бровями хотелось разгладить. Хотелось подбежать и закричать. Хотелось встряхнуть. Но Чонгук лишь скрестил ноги в красно-оранжевых носках и руками сжал колени.
Тэхён закружился, распахивая крылья. Невероятный полёт и падение. Пальцы сжимали шею, а туловище изгибалось. Но смерть не подкралась к ласточке — в односекундном выпаде задушила, переломив кость. Голова вывернулась, а рот распахнулся. Тэхён будто и правда не дышал. Воскресал и умирал уже который час.
На этот раз не поднялся. Чонгук подошёл к нему. Тэхён глядел в потолок и часто-часто дышал.
Сверху-вниз — пленительно-эфемерный образ.
— Эй, Тэ?
— Чонгук? — он и не заметил его. Привычно.
— Что случилось?
— Ничего, — тихо-тихо.
Пол твёрдый и холодный, вот неожиданность, но лежать приятно, особенно приятно плечом чувствовать плечо Тэхёна.
— Ты никогда не говоришь.
— Это… сложно.
— Я ною тебе постоянно, и это супер легко… Расскажи.
«Расскажи, — почти повторил Чонгук с мольбой, видя, что Тэхёну больно. На щеке у него свежая царапина. И когда Чонгук в шутку с нежностью перебрал рёбра, стараясь защекотать почти невесомо, Тэхён скривился как от боли, но тут же рассмеялся, будто собравшись и переборов себя.
— Хочу пиццу.
С первого раза он не поднялся. Чонгук помог, подав руку.
— Я останусь у тебя сегодня?
— Мгм, мог и не спрашивать.
ﻸ
В приглушённых тонах студии звукозаписи Чонгук находит успокоение. Он отталкивается ногами назад и снова поддаётся вперёд, раскачиваясь на красном компьютерном стуле с колёсиками. Намджун любит работать в тишине, не отвлекаясь ни на стук в дверь, ни на конец света, но младший брат становится исключением. Чонгук хмыкает, всегда-то он не такой… Цифровой пульт мигает цветами светофора. Компьютер включён. На столе куча листов. Намджун пишет тексты прямо в контрольной комнате. Он вообще почти живёт здесь. — Родители примут это. Примут тебя, — брат суёт в руки баночку пива. Алкоголь проблему не решит, но Чонгук делает пару глотков, просто чтобы… облажаться во второй раз? — А ты? — Я уже давно знал. Чонгук вскидывает взгляд, чуть хмурится, не понимает. — Видел на твоём ноуте порнуху, — с улыбкой на лице Намджуна расцветают ямочки. — И там явно были два стручка в кадре, и ни одной… — он осекается, потому что Чонгук кривится и фырчит. — Почему не сказал мне, что видел? Не спросил… — Я был очень, гм, взбудоражен. — Не то слово? Намджун смеётся и, подъезжая на кресле и слега отрываясь, обнимает. Комфорт — одно из имён старшего брата, первое — музыка, второе — спортивки, третье — мотоцикл, а дальше ряд теряется в бесконечности. — Ты бы сам мне рассказал, да? Чонгук слабо кивает, но не уверен, правда ли это. Ему нравилось, что ориентация — секрет на двоих. А ещё в обществе консерваторов и семье, где мечтают о невестке и внуках, признаться в том, кем ты являешься и что не видишь в этом проблемы, — ни с чем несоизмеримый шаг. Принять самому и ждать принятие других — вещи сложные, но если с одним Чонгук справился, то другое… тяготило. — И мама и папа рано или поздно узнали бы. — Да, наверное, но, — Чонгук вздыхает, — не так. Воспоминание о перекошенных лицах родителей всплывает перманентно, никак не стираясь. Кто-то переслал им то видео… Чёрт, Чонгук моргнул и оказался в сюре: на картине, где его голова застряла в лифте, высунув язык со ступеньками, а по бокам застыли люди-звери — целый гогочущий класс. Отец слился с телом матери в крике и ужасе. Тэхён стал покрывалом. А у Чимина вместо рук ножницы. — Ты видел? — Да. Мама прислала. — Она кинула в меня вешалку, — хихикает, пусть и совсем не смешно. — Папа? Чонгук жмёт плеч. Ничего. Отец ничего не сделал. — Могло быть и хуже, Гук. А так мама во всю строчит мне, просит тебя найти. — Мозги вправить? — Не без этого. Бегство — не решение, но оно заманчиво. Оставить Тэхёна и родителей — порыв, за которым последовал Чонгук. Потом показалось хорошей идеей броситься к брату, как в детстве, когда обижали и хотелось укрыться, попросить о помощи, сбросить груз решения за свою жизнь. На этот раз, кажется, и спасать нечего. Час ночи. Чонгук отключил уведомления. В приложении больше ста непрочитанных сообщений, а над ними всего несколько секунд: пьяное тело с голосом Чонгука. Чимин не всё успел снять, но того, что попало на камеру, оказалось достаточно. — Эй, — Намджун щёлкает по лбу, — всё наладится. — Хён, а тебе не навредит? — неловкость граничит с помешательством, и идея об испорченной карьере Намджуна жмёт красную кнопку тревоги. — Вдруг узнают, что твой брат, ну, вот такой, и… — И что? Кто им песни писать будет? Я единственный мозг, способный создать хит. Если бы не я, плакал бы их первый дэсан в прошлом году. — Ничуть не преувеличенно. — Ничуть, — без смеха повторяет брат. — И, Гук, ты не «вот такой», а обычный. Как я или Джин, как любой другой. Мы все обычные люди. Я, конечно, ещё и красавчик, — и махом допивает пиво. Чонгук посмеивается с облегчением. Страх и боль притупляются вколотой анестезией. Он делает глоток. Гадость, но с солёным бы вполне зашло. Всё происходит не на самом деле — так ощущается мир. Внутренности грызёт монстр, оставляя истекать кровью и медленно умирать. Намджун отвёз Чонгука домой: руку лучше ампутировать до того, как заражение достигнет плеча. Мать кидается с плачем, колотит по груди. Пустота звенит в черепушке. Чонгук терпит, Намджун разнимает. Он отводит родителей на кухню. До будильника ещё четыре часа. Цифры очень важны. Они помогают сохранять спокойствие. Чонгук считает про себя, принимает душ ровно двадцать четыре минуты и уходит в спальную, закрываясь на замок. Пять, десять, восемнадцать. — Чонгук-а, — заплаканно и нервозно, — ты уже спишь? Чонгук не отвечает. — Прости, Чонгук-а, мы поговорим завтра? Правда?.. Не поговорят. Чонгук уйдёт раньше. В распахнутой ветровке выбежит из подъезда, не позавтракав и не взяв денег, и обнаружит Тэхёна, и сделает вид, что вчерашнего вечера не существовало. Заставка «в предыдущей серии» пропущена, потому что ночью была на повторе. Чонгук не спал. Голову режет, глаза жжёт. — В бой что ли? — Тэхён улыбается свободно, как раньше. Просто он обманут не Чонгуком — Джином. Главное самому верить. Перед тем, как пришли родители, Чонгук успел сказать своё «не парься, он напиздел, ты красавчик, но не в моём вкусе». Звучало не круто, скорее отчаянно. С соплями и слезами вообще круто не говорят. Тэхён закивал болванчиком, пытаясь прекратить истерику и обещая прямо сейчас Чимина задушить. Если бы Тэхён не поверил… Чонгук бы не стоял ровно на земле, он бы просто не встал с кровати. Никогда и ни за что. Просто поговорить и обсудить — план замечательный, когда дело не касается тебя самого. Сразу две правды растерзали бы Чонгука, как две смертельные раны, и не осталось бы ничего от раздавленного сердца. Чонгуку важен Тэхён, его поддержка, улыбка. Пусть будет место лжи, но не стыду, не напряжению, что убьёт дружбу. Нет. Чонгук не даст трещине разрастись. Он не может лишиться Тэхёна. — Ну что такого, что гей, да, Чон? — звучит в который раз. Подростки не так уж и оригинальны. Повторяют одно и то же, гогочут, будто на стендапе сидят, слушая плоские шутки о «жизненной жизни». — Чон, ты парень? Я парень. Тогда почему ты гей? — Не-не, ты мой одноклассник, Чон, а я твой. Тогда почему ты гей? Это не задевает — выматывает. Насмешки, шёпот, пристальные взгляды — Чонгуку кажется, что всё про него и о нём. Отчасти это даже не паранойя. Держаться сложно, но до экзаменов полтора месяца, и это так мало в сравнении с целым учебным годом. Можно потерпеть, а потом свалить на все четыре, а лучше на двадцать четыре стороны с холодным американо в одной руке и комиксами в другой. Чимин в школе не появился. Спасался от выбитых зубов. Вряд ли Чонгук успел бы остановить Тэхёна. — Игнорируй, — выпуская кольцо дыма, повторяет Тэхён. — А я опять им наподдам, пусть только тронут. — Давно ты куришь? — Второй раз в жизни. — Когда был первый? В курилке, кроме них, никого, но вздохнуть спокойно всё равно нет возможности. Воняет жутко. — Да так, — в этом весь Тэхён. Не хочет говорить, а Чонгук — настаивать. Всё ведь как раньше… — Всего одна тайна, да? — мысли вслух. Тэхён смотрит сквозь и затягивается. — Точно… Мне предложили выступление. Я отказался. Ещё звали типа на подтанцовку к новой группе, м-м, название ещё такое идиотское у них. Чонгук закусывает щёку изнутри, приваливаясь к стенке. Он поворачивает голову, очерчивая профиль и под веками Тэхёна замечает что-то сверкающее, вроде теней. — Вот поступим, и будем свободны. — Хах, — Тэхён двигается ближе, толкаясь тазом. — Не в этой жизни. Завтра вписка. Тебе лучше не идти. Там куча отбросов. Надуманное правило «всегда вместе» нарушается парой фраз. Оно больше не важное. А было ли таковым вообще? Тэхён выдыхает дым в лицо. Чонгук машет рукой, кривясь и отскакивая. Он выхватывает сигарету, кидает наземь и затаптывает. — Не кури больше. Тебе не идёт. — Отбросы курят. Может, я тоже отбросом стать хочу. — Тогда тебе придётся избавиться от лосин с котами и от пижамы со слониками. — Йа! Ты жесток. Они самые удобные. — Ещё отбросы не подкрашивают глазки, — Чонгук тычет в скулу. — Ну давай, свали на нуну. — Просто стереть не успел, — Тэхён отталкивает руку и смотрит по-злому исподлобья, но всё равно нехотя добавляет: — У нуны обострение. — А это что, — Чонгук проводит пару раз по его веку, на пальце остаются блёстки, — волшебная пыльца. Ты стал Динь-Динь? Тэхён лезет первым, щекочет и щиплет бока. Чонгук вынужден защищаться, фиксируя его руки и прижимая спиной к животу. Тэхён пытается нагнуться, кряхтит старым аджосси и в итоге побеждает, водружая груз на спину, кружась и пытаясь скинуть. Чонгук же цепляется ветвями, игнорируя скулёж. Их отвлекает звонок мобильника. Тэхён отвечает, меняясь в лице, и перед последним уроком уходит. Если Чонгук спросит — ему не ответят, пожмут плечами, скажут «дела». Дел обычно немного, но каждый раз после них Тэхён не возвращается, Чонгук находит его сам. Спросить бы у нуны. Она работает в магазинчике недалеко от квартиры Тэхёна, где нога Чонгука ещё не ступала. Нуна наверняка в курсе, ещё и потому что живёт в том же подъезде, на том же этаже. Она проговорилась однажды, что там у дверей они с Тэхёном и познакомились, а потом под градусом зависли на крыше, страстно целуясь. Последняя подробность для Чонгука — нож в коленную чашечку. Роман не завертелся, потому что, как говорила девушка, характерами бы не сошлись, да и она не фанатка совращения несовершеннолетних. Бальзам на душу. Чонгука с ней познакомил Тэхён на одной из ночных вылазок. Гуляли долго. Под утро Тэхён сослался на дела и ушёл. Нуна пробормотала что-то вроде «мда, опять» и осеклась. Она знала больше, чем могла сказать. Чонгук тогда впервые жутко заревновал: подумал, что, кроме него, у Тэхёна есть ещё один человек, которому он поведал секрет. Провонявший куревом, Чонгук не доходит до класса. К лучшему или к худшему. По дороге он ловит подножку, но удерживает равновесие и маты тоже ловит, и они застревают в голове, ковыряя гвоздём дырку. В туалете распахнуто окно. Кабинки пустые. Чонгук моет руки, будто это поможет очистится от грязи, выходит в коридор и вдруг слышит свой голос. Звонкий, ломкий, пьяный. — …со мной? Вот ты парень, да? Чонгук застывает. — И я парень… но гей… В висок стреляет. Пульсация подскакивает в мгновение. — Ну что такого, что гей, а? Внутри всё дрожит и ужас сковывает. Давит, давит, давит. Чонгук видит смазанные лица, силуэты, уши закладывает, но он всё равно слышит, нет, помнит и видит. — Блять… Члены нравятся если! Сука, я виноват в том, что твой… блять! — там на видео он падает. Его подхватывает Тэхён и подоспевший Джин, они тащат к машине. А здесь в школе нет никого, кто мог бы помочь. Спасти. Чонгук не может вздохнуть. Его душит незримая рука. Он не понимает, что происходит и что он делает. Всё ещё стоит? Или тоже падает? Вокруг всё белое, стопы не чуют земли. Все смотрят на него? Смеются и осуждают? Они знают, что это он? Бред, не могут все знать какого-то Чон Чонгука. Сквозь плотное ничего Чонгук слышит тонкий писк, формирующийся в лепет, и держится за него, пытаясь вынырнуть. Чувствует брызги воды и похлопывание по плечам. Пощёчины. Чонгук закашливается, дышит глубоко-глубоко, не открывая глаз, под закрытыми веками искрит. — Боже… ты очнулся? — Мин... — Чонгук встаёт почему-то с пола. Вокруг плитка, раковины, кабинки. — Мин Су! Это я, ты узнаешь меня? «Мин Мышь», — проносится мысленно, и Чонгук кивает. Похоже, она затащила его обратно в туалет и привела в чувства. Вот уж совпадение. — А сколько пальцев видишь? Сосредоточиться получается с трудом, но Чонгук отвечает правильно. В теле слабость, но он встаёт. — Как долго я был в отключке? — Эм, да минуты две, но, оппа, было так страшно. — Спасибо. Двигаться сложно, но с каждым шагом тело пружинится в желании разбежаться. И со скалы броситься… и с собой кое-кого утащить. — Оппа, ты куда? — Мин Мышь семенит рядом. — Тебе в медпункт надо… — Всё окей, — Чонгук подтверждает кольцом из большого и указательного пальца. Будто это может убедить. — Как раз туда, — врёт. Мин Су тормозят другие девчонки. Чонгук ускоряется. Он дважды отступается, чуть ли не собирая носом ступени. Лестница скручивается в спираль. Старенькое помещение находится на третьем этаже. Им не пользовались со времён расформирования радиоклуба. Дверь приоткрыта. Чонгук вваливается и теряет весь запал, что поднялся в расхлябанной душе, но бессознательное опережает растерянность и наполнившую до краёв тревогу: — Чимин… — это не мог быть не он. — Ух ты, — Чимин ухмыляется, — пришёл, — он выглядит немного удивлённым, но крайне довольным. — И даже без Кима. Хотя теперь ему, наверное, сложно с тобой… — За что? — всё, что интересует. Чонгук не попросит прекратить, он не будет умолять или угрожать. Такой крохотный, раздавленный он снова как ребёнок хочет спрятаться, заплакать, может быть подраться, а потом предложить поиграть в песочнице, построить замок и подружиться. Как может кто-то поступать так? Разве Чонгук виноват? Что он сделал не так? Не может быть кто-то таким дерьмом без причины. — За то, что ты мерзкий, — тонкий голос Чимина похож на скальпель. — Вот и всё. Белый воротничок, отглаженный пиджак, идеально завязанный галстук, уложенные волосы — правильный мальчик, хороший ученик Пак Чимин. — Потому что гей? — Чонгук сжимает края худи, а нутро подначивает сжать кулаки и вмазать прямо по смазливому лицу, чтобы сахар красным размазался. Кожа зудит, висок пульсирует, затылок немеет. Чонгук не поклонник агрессии. — Потому что мерзость. Чонгук собирает себя по остаткам. Вирус проникает в систему, снося программное обеспечение. Потоки одинаковых букв «п.о.ч.е.м.у» под раздражающую музыку упрощаются до невидимых пикселей. Чонгуку и душно, и холодно, и во всех смыслах ужасно. Мысли хаотичны, он не может поверить в происходящее, и услышанного недостаточно. — Моя ориентация тебя касается? Что я сделал тебе? Лично тебе? Чтобы ты творил эту хуйню? Чимин усмехается, приваливаясь к столу и опираясь руками. До омерзения довольный. Раздражающий. Будто вырвавший победу, дав взятку. Безнаказанный. — Такие, как ты, — начинает, скалится, — такие мерзкие уроды заслуживают… И что-то ломается, щёлкает, переключает. Чонгук не контролирует себя. Однажды Тэхён дрался с ним не в серьёз, учил по мелочи, как правильно держать удар или уклоняться. Бегать быстрее учил тоже. Мало ли что на вылазках может приключиться. Чонгук был плохим учеником, но, разбивая губу Чимину, он был благодарен Тэхёну, всегда только ему. Чимин, завалившись, выругивается, подскакивает и бросается на Чонгука. Ударяет с неуклюжестью, но промахивается. Чонгук уворачивается, несмотря на слабость. Чимин хватает за грудки, прижимает к двери, кричит, но не разобрать что. Звон оглушает. Чонгук вцепляется в волосы, бьёт лбом. Больно, сука, но стоит того, чтобы услышать вскрик. Оба оказываются на полу, в суматохе не ясно, кто кого и как. В один момент Чонгук так сильно тянет рубашку, что рвёт пуговицы. В другой Чимин наседает, сжимая ногами. На лице у него кровь. И Чонгуку становится куда страшнее, чем прежде, от того, что не может всё прекратить, и молится, чтобы их остановили. Он закрывает лицо, спасаясь от удара, и в этот момент грузный громкий голос разрывает перепонки. Чимин застывает. Его оттаскивают. И, наверное, бог существует, воплощаясь в облике учителя. Чонгук не поднимается, раскинув руки. Он вздыхает глубоко. Заплакать бы, но глаза сухие. Он видит взъерошенного Чимина и улыбается, еле сдерживая смех. Какая глупость… Ужасная глупость.
