доверять.

Киллуа Золдик знал о своём лучшем друге всё. Под этим словом подразумевались вовсе не возраст, цвет глаз, любимая еда или предмет в школе (хотя и это тоже, но это мог узнать любой желающий. Также как любой желающий мог думать, что голова у Гона пустая, что его прочесть легче, чем открытую книгу, что он добрый и общительный гиперактивный ребёнок, легко заводящий друзей). Всё на самом деле обозначало буквально всё. Например, Киллуа мог понять, когда его друг чем-то расстроен по его первому сощуриванию глаз, и даже знал, что так Гон прячет увлажнившиеся глаза и потухшие зрачки. Все знали, что Гон любит сладкое, но Киллуа знал так же, что когда настроение у него ни к чёрту, от вкуса шоколада его чуть ли не выворачивает. Они могли разговаривать лишь взглядами. В глазах Гона светилась какая-то идея, и через пару секунд ответный огонь вспыхивал в глазах Киллуа. Мысли Гона было очень трудно научиться читать. Он казался очень открытым человеком, но только казался, при всех окружающих. Поэтому все безропотно доверяли ему, думая, что всё прозрачно: простоватый мальчик, говорящий то, что думает и очень честный. Справедливости ради честность для него действительно была важна, а вот в остальном... это была маска. Для Киллуа он иногда снимал её во время их бесконечно долгих прогулок по лесу или уютных ночных разговоров, когда Киллуа оставался на ночь у Гона, и они сидели вместе на одной кровати, тесно прижавшись друг к другу и укутавшись одним на двоих одеялом. В такие моменты можно было показать слабость, можно было не быть хорошим. Гон порой тихо плакал у него на груди, пока Киллуа нежно перебирал пальцами непослушные тёмно-зелёные волосы, чтобы назавтра иметь в себе силы снова встречаться со множеством людей, быть добрым даже с теми, кто бесил настолько, что хотелось не то что облить их грязью и многоэтажным матом, а даже взять в руки нож и прирезать. Или ещё лучше долго и болезненно пытать, не давая потерять сознание, чтобы ощущения остались на всю жизнь. Киллуа мог доверить другу терзавшие его подолгу раздражение, досаду или зависть, рассказать обо всех несправедливостях жизни да и просто пожаловаться. Даже ревность, из-за которой порой бывало очень стыдно, он доверял ему (на самом деле с большой осторожностью, потому что открыто признать то, что он ревнует Гона к каждому столбу, было бы для него равносильно признанию в любви, но Киллуа больше чем дорожил их дружбой и не мог так ей рисковать). Гон был открыт ко всем и не доверял никому по-настоящему. И Киллуа, даже зная его как свои пять пальцев, не мог сказать точно, насколько тот доверяет ему. У них было негласное правило: даже если очень интересно, не давить. Оставлять воздух. Если захочет - расскажет. Киллуа определял это также как одну из причин, почему они никогда не ссорились. Ни разу за пять лет дружбы. Уходили, не прощаясь, обижались в шутку, не общались неделями, но никогда не ссорились. А ещё было кое-что, из за чего Киллуа уже вторую неделю ходил подавленный, но не мог рассказать. Мысли завели его в тупик. Киллуа не снились сны. Он закрывал глаза только чтобы выспаться, и назойливые яркие картинки обычно не мешали достижению этой цели своим присутствием. Поэтому проснувшись тем утром он долго не мог понять, что же произошло, и просто сидел, уставившись в белую стену, около получаса, из-за чего в результате опоздал в школу. Если говорить кратко и очень сильно обобщать (потому что вспоминать во всех подробностях для Киллуа было бы слишком смущающе), во сне они с Гоном целовались. Киллуа понравилось. И теперь хотелось попробовать ещё раз. Повторить в реальности. Было всё же кое-что, чего Киллуа не знал о Гоне, и даже смутно не мог предположить. Его реакцию. Однако надежды Киллуа на то, что желание пройдёт, не просто не оправдались. Оно становилось чуть ли не сильнее с каждым днём. - Что тебя тревожит, Киллуа? - Я не могу сказать, прости. Киллуа потянулся за примирительным объятием, и, не успев унять шальную мысль, проскочившую в голове, почти невесомо мазнул губами по щеке Гона. Чужие (такие родные) руки дёрнулись перед тем, как заключили его в своё кольцо. Киллуа моментально пожалел о своём порыве. А кожей шеи, в которую уткнулся Гон, не зная, куда деть себя от смущения, он ощутил жар внезапно залившегося краской лица.