Срыв

      Тому, кто совсем не знал Дазая, могло показаться, что он в порядке. А Дазая — настоящего Дазая — не знал никто. По крайней мере, из живых никто не приблизился к этому достаточно близко.       Другому человеку могло показаться, что у Дазая всё хорошо. У него интересная работа, доброжелательные коллеги… В конце концов, у него есть крыша над головой и еда. Это должно радовать хоть немного, верно? Особенно если сравнить его и Ацуши до недавнего времени.       Но Осаму не радовало ничего. Наверное, никогда не радовало. Не было распирающего грудную клетку удивления, прыгающего мурашками по плечам восторга… Не было покалывающей пальцы теплоты. Давно не было. Если было вообще.       В чём Дазай не силён, так это в эмоциях. Он худо-бедно распознавал малую часть своих чувств через ощущения в теле, но понятия не имел, что с ними делать.       Вот ему пять лет. Он забился в угол, дрожал и захлёбывался слезами, в приступе мелтдауна вытирая грязный пол худым тельцем, бьющимся в агонии.       Вот ему двадцать два. Он лежал на грязном полу и смотрел пустым взглядом в потолок. Но не плакал и не скулил. Не мог себе позволить. Вспоминая то, что обычно следовало за малейшим проявлением эмоций, он подвергался иррациональному ощущению, будто за ним следят. Будто его достанут даже тут, будто непременно узнают, что он дал слабину. Даже если в квартирке никого нет: ни пошатывающейся фигуры отца, ни по-солдатски прямого стана Огая… Осаму не будет проявлять чувства до тех пор, пока они не переполнят его и не выльются неконтролируемым потоком.       Единственное, что он может себе позволить — это причинять боль. Раньше он делал это с врагами. С чужими боевиками, когда выпускал всю обойму в окровавленные тела; с пленными Портовой Мафии.       Сейчас он не мог позволить себе такого. Он поклялся стать лучше. Он не выливал вёдра ментального дерьма ни на прохожих, ни на коллег, ни на противников и врагов. Ни даже на мёртвых, которые его… уже не услышат.       Ему стыдно. Бесконечно стыдно. Он сделал столько плохого, что никогда не искупит свои грехи, даже если его распнут на кресте. Если он так боялся, что ему причинят боль другие, так пусть сделает это сам. Это меньшее, что он мог сделать.       Он ненормальный. И ему нельзя обременять других этим осознанием.       Со звоном в голове, звоном, который кричал ему разными голосами всякие отвратительные (но правдивые) вещи про него самого, Дазай шёл на работу. Вот уже больше недели продолжалось это состояние. И, кажется, оно всё нарастало и нарастало. Он привык глушить это всеми возможными способами. И, что самое главное, не показываться при этом на глаза другим.       И до сегодняшнего дня у него это получалось. Он отлёживался дома, забывался как мог. Не давал себе погрязнуть в этой трясине. Он понимал, что если бы сделал передышку, то его трезвый мозг рано или поздно не выдержал бы и провалился в череду неконтролируемых срывов. Это не так страшно (как считал Осаму, не имея того, с чем можно было бы сравнить), просто ему иногда нужен отдых от роли, которую он играл при окружающих. И этот отдых ему требовался чаще, чем обычным людям.       Рано или поздно ему пришлось бы сделать передышку от вливания в себя кучи дерьма. Вопрос был в том, успеет ли он встать на ноги до того, как ему потребуется снова выходить в свет.       Он не успел.       Одним вечером бесчисленные звонки от Куникиды разбавил один от директора.       Взяв трубку, Дазай постарался придать своему голосу бодрости и вступил в диалог с Фукузавой. Диалог этот оказался коротким и под конец напряжённым: Юкичи (спокойным тоном, как и всегда) спросил, сможет ли подчинённый явиться в офис, чтобы сделать срочный отчёт, а заодно и остальную накопившуюся работу, ведь, скорее всего, Куникида от него не отстанет. Дазай не любит напрягать директора. Он многим ему обязан: Осаму приняли в агентство даже несмотря на то, что его руки были по локоть в крови. Приняли и терпели все его причуды.       Наверное, именно это чувство другие люди называют «виной»?       После гнетущей паузы Осаму согласился прийти, втайне надеясь на то, что не попадётся на глаза Доппо. Ведь если тот устроит ему выволочку, может случиться что-то непредсказуемое. Учитывая, в каком состоянии сейчас Дазай…       И вот, он пришёл на работу. Начало рабочего дня прошло не так плохо, как он думал: Куникида отправился на какое-то дело. И пусть напряжение в Дазае продолжало нарастать, он не обращал на него внимания. А зря.       — Ублюдок! — в какой-то момент послышался сзади голос Доппо. Осаму вздрогнул. Кажется, он знает, что сейчас будет… Топоча, детектив приблизился к напарнику, сидящему за своим рабочим местом. Он схватил его за плечи, не обратив внимания на то, что Дазай вздрогнул, и начал трясти. — Тебя столько не было! Я был вынужден отойти от графика и взять дополнительную работу, которую должен был сделать ты! Идиот, как ты достал меня! Ты ничего полезного не делаешь, почему ты тут вообще работаешь? — с разъярённым видом он орал на напарника, почти брызжа в его лицо слюной от злости. Со стороны на это смотрел Ацуши, но у него было снисходительное выражение лица, и довольно скоро он обратил своё внимание к работе на компьютере.       Дазай, как бы ни готовился к такому повороту событий, оказался не готов к напору Куникиды. Пока тот разражался гневной тирадой и, казалось, распалялся только сильнее, Осаму сникал всё больше. Кажется, эта ситуация стала последней каплей.       — Прости, — очень тихо, почти не шевеля губами, проговорил мужчина.       Куникида, наверное, не услышал его, потому продолжил кричать, придерживая напарника одной рукой за воротник, а другой активно жестикулируя. Резко замахнувшись рядом с лицом Осаму, он внезапно почувствовал, как Дазай сжался. Брюнет втянул голову в плечи и начал кусать губу.       — Дазай… — удивившись такой нетипичной реакции, Доппо отпустил напарника.       — Прости… — казалось, Дазай говорит это искренне. Это удивило не только Куникиду, который в ошеломлении замер, но и Ацуши, снова отвлёкшегося от работы.       Пару секунд все молчали.       — Я понимаю, что ты устал от меня. Все… все устали. Было бы лучше, если бы меня не стало. Или вообще не было, — Осаму несколько раз приоткрывал рот после своих слов, а потом опять закрывал. Его дыхание становилось с каждым вздохом всё беспорядочнее. Всё начало размываться, он почувствовал нереальность происходящего. Дазай перестал осознавать и контролировать то, что говорил.       Он отвратительный. Он заслужил то, что с ним происходит. Он должен умереть.       Машинально Дазай начал чесать забинтованное запястье. Его действия становились всё более компульсивными и резкими, и уже скоро из слабых почёсываний они превратились в остервенелое шкрябанье бинта.       — Дазай-сан… — Ацуши обеспокоенно встал.       — Простите. Простите, мне очень жаль, мне жаль… — ноги Дазая задрожали, он осел на пол. Его глаза заблестели, пока он продолжал чесать запястье.       Куникида не понимал, что происходит. Как и Ацуши. Доппо опустился рядом с напарником и попытался поймать его взгляд, но Дазай не видел ничего перед собой. Притянув ноги к груди, он покачивался взад-вперёд, бормоча что-то нечленораздельное. Тогда сидящий рядом попытался схватить его за предплечье, но Осаму сжался.       — Не надо… Не трогай меня… Пожалуйста… — получилось разобрать некоторые слова, которые бормотал Дазай. В его груди кололо и тянуло, в горле стояли рыдания. Он зря живёт. Он никогда не станет счастливым.       — Я позову Йосано, — уже испуганно отозвался Ацуши и буквально убежал в её кабинет.       — Эй, Дазай, — Куникида снова попытался дотронуться до него, но аккуратнее. У него получилось, пусть Дазай и вздрогнул всем телом, отползая ближе к стене. — Это не смешно, Дазай… — Доппо нахмурился. Может быть, придурок разыгрывал его, и дальше засмеётся и скажет: «Попался!»? — Дазай, перестань! Успокойся, я не буду ничего тебе делать! — воскликнул со смесью раздражения и недоумения мужчина. Напарник зажмурился, и по его щекам потекли слёзы, а из груди вырвалось сбивчивое дыхание. Куникида даже удивился, что такая тактика не сработала. Осаму — адекватный человек, каким бы он ни казался. Но то, как он вёл себя сейчас, не казалось чем-то естественным и контролируемым.       В офис вбежали Йосано и Накаджима. Акико с порога оценила обстановку и, кажется, выбрав какую-то стратегию, бросилась к сидящему у стены Дазаю.       — Он не реагирует ни на что… Просто внезапно впал в истерику, — Куникида немного отступил, давая место для коллеги.       — Что произошло до того, как он стал так себя вести? — Акико опустилась на колено рядом с детективом.       — Я… ругал его за то, что он прохлаждался, — Куникида потупился. — Он затих, сжался и начал просить прощения, потом заистерил. Я пытался привести его в чувства, ну, потрясти, прикрикнуть, сказать, что всё нормально, чтобы он успокоился…       — Зря. Я, кажется, догадываюсь, чем это может быть… — женщина закусила губу и осторожно потянулась к Дазаю. Она взяла его руки в свои ладони и погладила. — Дазай, — она обратилась к нему. — Что случилось? — мягко и тихо спросила она.       — Я обуза… Я не делаю ничего хорошего, я ужасный человек… Я… обещал жить, но я не могу! — он задыхался, сгорбившись. На него давил груз, который он нёс в одиночку. — Мне очень жаль… Я не хотел… ничего… из того, что делал. Я никому не нужен. Я неполноценный. Я хочу домой… — в конце Дазай сорвался на шёпот. Он не понимал, что подразумевал под словом «дом». Ведь нигде он не чувствовал себя дома, кроме бара, да и то только когда рядом был он… Но Осаму лишился всего, что любил. Такова его судьба.       — Дазай-сан, это не правда! — Ацуши сел сбоку от наставника и неуверенно положил ему руку на плечо, не убрав её даже после того, как Дазай дёрнулся. — Мы вас любим. Вы много хорошего сделали… Спасли меня, например! Правда, Куникида-сан? — Накаджима посмотрел на коллегу.       — Да, — кивнул Доппо.       — Как мы можем тебе помочь, Дазай? — Акико заглянула ему в глаза. Он на миг встретился с ней взглядом, но тут же отвернулся.       — Я хочу… нет, не могу… Нет! — он начал было, но осёкся и покачал головой.       — Всё в порядке. Ты можешь попросить, — Йосано говорила самым мягким голосом, на который была способна. Быть может, она в чём-то понимала его… Всё же, они оба работали под руководством Мори Огая когда-то.       — Обнять, — выдохнул, кажется, со стыдом Дазай.       — Хорошо, — женщина придвинулась к нему. — Я сейчас тебя обниму, — предупредила она и притянула к себе. Осаму с прерывистым вдохом вжался в её плечо и застыл.       Ацуши осторожно погладил своего спасителя по спине и остановил руку на его плече. Дазай робко зацепился пальцами за рукав рубашки оборотня.       Через какое-то время он начал успокаиваться. Слёзы перестали течь, дыхание стало более глубоким и стабильным. У него больше не было порывов расчёсывать руки.       — Простите, — слабо и смущённо проговорил Дазай.       — Всё в порядке, — отозвался Куникида. — Это я должен извиниться. Я не думал, что ты так отреагируешь. И… на самом деле я не думаю так, как сказал до этого. Ты нам нужен.       Немного подумав, Доппо положил руку на колено напарника, не зная, как его поддержать.       Дазаю действительно стало легче. Когда он переживал такие срывы один, то успокаивался дольше. И, конечно же, приносил себе много вреда. Но сейчас он знал, что ему не дадут этого сделать. И это немного грело душу.       — Спасибо, ребята… За то, что вы терпите это.       — Это тебе спасибо, Дазай. За то, что ты с нами.