когда-нибудь потом

пальцами он смотрит упоённо, сквозным взглядом проникает в израненную душу и хочет залатать, убаюкать у тощей груди, прижать к колкому изветшалому свитеру и сокрыть от гниющего мира, от безобразной несправедливости и осыпающихся надежд, хочет утешить, возвращая заслуженное и даря новое, такое пронзительное, что его ощутимо стискивают призрачные руки, отвечая на каждый миг прикосновений вразумительней и отчётливей любых слов, как будто они оба глухонемые в придачу ко всему, чего их неосознанно лишила жизнь, так, что кажется, хотя фантом задевает лишь воздух и едва касается бледной кожи, это вовсе не мираж и не грёзы, он залезает в самое нутро, пристально и щепетильно исследует там каждый уголок и, изучая его, рассказывает про себя, открывает и показывает свой мир, как в детстве говорил монологами про цвета и звёзды, как они до сих пор дополняют друг друга, укрывая в чувстве сопричастности, не давая тонуть в вязких кошмарах, в общих заботах и седом тумане, когда прикуривают одну сигарету на двоих, как было всегда и не поменяется никогда, потому что один живёт ощупью, доводя до совершенства дрессировку послушных, на самом деле давно выученных пальцев, которые видят больше и ярче всех ночных котов, а другой может лишь смотреть на мир прозорливыми и испытующими глазами, которые чувствительней и осязательней мягких ладошек всех младенцев, но оба они настолько уязвимы в своей жажде и чем-то неопределенно возжелавшем, жгучем, но совершенно не пошлом, очень чутком и значительном, что остаётся им только сковываться в ощущениях, наполовину выдуманных, необходимых, обыкновенных для всех других и особенных, самобытно нужных для них, наполняющих истерзанные сердца, как наполняет последний вдох лёгкие утопающего, который знает наверняка, что эта возможность не повторится, это завладевает ими до самых краёв, делает одним целым, одним существом из двух рук, двух глаз и четырех ног, чем являются их сцепленные души, им остаётся только лечить друг друга тихими напевами, сталкиваться лбами и подпирать плечами, успокаиваясь в знакомых жестах, как успокаивается неприкаянный в звуке ошмётков нависающей тучи, ударяющихся о широкие листья лопуха, откладывая на потом мысли о том, что не бросит, об устойчивости этих его слов, время их проверки настанет когда-нибудь потом, а сейчас они сольются в душном запахе мха и речной воды, приласкают души друг друга, и никому не надо залезать под лысую черепушку или нестриженные с начала пубертата космы, потому что они и без этого знают, чего хотят сейчас, и хотят они одного и того же, а значит, в объятии они будут разрываться отчаянием и надеждой, таясь в вязком, смолистом воздухе невысказанных слов, потому что их не надо высказывать, потому что они понимают и так, потому что они разные, но склеенные самой судьбой, да покарает всевышний, если это не так.