обесточены.

      Эту пустоту и мрачность в душе было не описать словами, доступными великому поэту-сатирику или молодому писателю, но чувствовались они особым холодом в груди. Сердце неделями билось через раз, будто от болезни забывая перекачивать по похолодевшему «мертвому» телу кровь, пальцы переставали слушаться, словно их переломали вместе с остальной горой костей скелета. Сережа уже не мог ощущать той тёплой жизни, что радовала, кажется, все время его существования на этой бездарной глупой планете. Да и зла уже ни на что не хватало: хотелось пропасть, он не чувствовал себя на своём месте. Складывалось ощущение, что был он обездвижен чем-то, что мешало ему жить как прежде. Тело будто изнутри зарастало тёмными шипами, что кололи даже друг друга, не то что несчастные нежные живые ткани. В глазах цвели чёрные розы, отражающие мир как зеркала.        Очередной вечер, стрим, тильт, резкое окончание. С горяча он оффнул подруб уже на сороковой минуте. Игра не шла, из-за чего хуями он крыл, на удивление, себя, хотя и понимал, что это не только его вина. Да и чат стал для него каким-то странным. Хоть и оставались в нем все те же люди, те же шутки, на которые он раньше и не обратил бы внимание, то же настроение, но сам он, копивший в себе эмоции на протяжении месяцев, больше не выдерживал. Легче было забить на все и оказаться в глазах зрителей хуесосом, отрубившим так рано, чем во всех смыслах заебанным. Он борется, несмотря на свою боль и отказывающую нервную систему. С самого утра он держится относительно неплохо: выпил бутылку вина, оставленную как-то Курседом на подоконнике, скурил почти весь заряд электронной сигареты. И это совсем не сказывалось на его самочувствии. Боль не заглушалась, а голова не освобождалась от стальных оков мыслей. Он по-прежнему здраво и трезво оценивал ситуацию.       Горячая вода окутывает с ног до головы, успокаивая до состояния полусна. Мысли тихой лентой проматываются в гулко звенящей пустой голове, не мешая проводить тут часы. Темные волосы расползлись терновым венком по поверхности воды, постепенно промокая и опускаясь в толщу прозрачной жидкости. Они больше не закрывают миловидное личико, не мешают обзору на ослепительно белый потолок и не помогут скрыть чувств. Обжигая кожу, реки слез стремительно скатывались по щекам, смешиваясь в конечном счете с остальным объемом воды. Ему не больно. Просто расчувствовался.       Каждое утро было похоже одно на другое. Акума просыпался рано утром, пропускал завтрак, и снова возвращался к раздумьям. Он так привык к ванной, полной натурального кипятка, что считал это своим главным оплотом жизнедеятельности. Всё самое ужасное: мысли, боль и прочую хуетень — он оставлял именно тут, вместе с водой и паром.        В последнее время он слишком часто стал чувствовать.       Вода согревала не только тело, но и душу: только тут, в полном одиночестве, он чувствовал себя лучше. Ему все чаще казалось, что однажды он переборщит с градусом и кипяток сварит его как замороженную креветку без панциря. Возможно, ради этого он и продолжал эту пытку.        Рука накрывает лицо уже на автомате, стирая слёзы с глаз и зачесывая непослушные пряди назад. Очередной хуевый вечер выбивает из колеи событий. Он находится здесь уже третий или четвертый час, вместо обещаного получаса. Да и телефон уже разрывался от обеспокоенных сообщений. Писали все, кому только в голову взбредёт: подписчики, друзья-стримеры, боящиеся за состояние Акумы, Курсед, находящийся буквально за стенкой и ведущий свой стрим. И взгляд как обычно пропускал чужие слова, фокусируясь только на дружеском «ты чего оффнул-то? у меня все про тебя пишут».        Он уже и не помнит, как на ватных ногах донёс свой отключённый от мыслительных процессов мозг, но прекрасно сохранит в памяти момент, в который в непослушных каменных пальцах оказалось блестящее лезвие, по секунде отнимающее его жизнь и боль, меняя их на резко накатившую тягучую слабость, скатывающиеся по пальцам вниз капли алой крови и истерическую улыбку.       «все хорошо»        В соседней комнате крики — это сладкий голос Кира, не догадывающегося о том, что происходит за соседней дверью, и впервые начинающего корить самого себя за проигранную катку. С каждым мгновением он переставал слышать слова, ведь в голове и без того стоял звонкий белый шум, мешающий мыслям изо всех сил. Рука, исполосованная, стала неприятно пульсировать и выдавала все больше крови. Сережа даже не пытался удержаться за свой «край», остановить кровотечение. Он медленно стал выходить из своего собственного сознания, душой взлетая над своим телом, будто обретая крылья и надежду. Перед глазами повисала кромешная темнота, в которую даже с фонарем было бы опасно вступать. Вокруг стихло абсолютно все. Противная слабость в теле мешала даже пошевелится.        Темнота.        В его голове рождается надежда на то, что это все наконец закончилось.        Но на последней секунде его снова дергает.        Он по обыкновению пробуждался с перевязанными руками, хоть и не понимал, зачем так о нем заботится его сожитель. Ещё пару месяцев назад тот не считал их даже друзьями, да и не дорожил особо общением, а сейчас почему-то в очередной раз задерживал его на этом свете своей заботой.       Но сейчас все по-другому: на холодном матрасе, чуть притеснив Акуму, лежал и сам Кир, сжимая в тёплых ладонях «живое» запястье друга, прижимая его к своей груди, и тихонько целовал его плечо. А сам Сережа этой лишенной чувств рукой впервые ощущал жизнь рядом с собой. Сердце лежащего парня билось с такой силой, будто хотело работать за двоих. — Доволен? — в воздухе повисло молчание. Ответа не последовало; слишком стыдно было ему. Обещал, но не выполнял.        Уже в который раз Курсед спасал эту жизнь из соседней комнатушки, на которую ему конкретно не похуй было, да и слово он с него взял. «Больше не буду себя резать» — звучало каждый раз, когда руки с нежностью и аккуратностью перематывались жгутами и бинтом. Но стоило ранам только начать затягиваться, как их снова прорезал создатель. — А если бы я не успел? А вдруг бы ты переборщил? — необычайно спокойным и безэмоциональным голосом произнёс Кир, переплетая свои и чужие пальцы, — Ты не думал об этом?       А ему и в голову не приходило, что кому-то он интересен. Его жизнью даже родители так не интересовались, как сосед, с которым съехались они по глупому стечению обстоятельств, но так и не разъехались от его собственной инициативы съехать на «тот» свет. — Не оставляй меня одного. Ты мне нужен.