В чём твое желание

Чу Ваньнин привык к боли. Привык к ненависти, холоду и обжигающим в своей беспощадности словам и прикосновениям. Привык, что в любимых глазах не осталось ничего, что подпитывало надежду. Только голод, животная жадность и бесконечное презрение ко всему живому. Привык к привкусу крови и железа во рту. Привык к рукам, нежным на ощупь, но эти же нежные пальцы чернили пятнами кожу и до слёз тянули за волосы. Он ко всему привык. Привык, что в Мо Жане ничего от него самого не осталось, что чужое проклятие, чужая ненависть изъели, выскребли его изнутри, заполнив пустоту вязкой, непроглядной тьмой, что сочилась с кончика языка и отравляла при каждом поцелуе. Он так привык пить её, но никак не мог отчерпнуть, хотя бы часть. Тьма вилась в них обоих, не освобождала ни крохотного местечка для чего-то другого, не оставляла ни малейшего шанса на спасение. Ваньнин привык, что тьма стала неотрывной частью Мо Жаня так же, как когда-то свет лучился из его глаз. Он сам допустил это, сам. Не заметил, не уберёг, не помог тогда, когда ещё не было поздно. Теперь они оба утонули в чужой крови, и Чу Ваньнин, как бы не пытался, но опустился на самое чёрное дно вместе с тем, кого обязан был спасти и защитить. Теперь он мог лишь тонуть вместе с ним, не оставляя и принимая всё, чем его столь жадно одаривали. Боль, ненависть, одержимость пополам с жестокостью. Ярость, усмиряемую и разбавляемую лишь горячим желанием. Чу Ваньнин настолько привык к боли, оцепенению и постепенно заполнившим всю его суть равнодушию к собственной судьбе, что упустил момент, когда поцелуи стали нежными, утешающими. Что его не рвали на части, наоборот, собирали по кусочкам, холод перестал набрасываться и кромсать на лоскуты, а жар сменился убаюкивающим теплом. Он упустил это и вместе с тем предпочёл бы никогда не ощущать ласки. Ведь не боль, не ненависть, но забота и нежность проберутся под броню и изнутри раскрошат в пыль. Он не верил в реальность бережных прикосновений, ласковых поцелуев, нежного, тихого голоса, не хотел замечать, до того привыкший, что будто ото сна его разбудило тихое прерывистое дыхание и, до того аккуратная, но ставшая почти болезненной хватка. Мо Жань плакал во сне. - Ваньнин, - мазнули губы по обнаженной коже. - Ваньнин. Ваньнин, мне холодно. Не уходи. То, что осталось от его растоптанного сердца, больно сжалось в груди. Ваньнин прикусил губы, чтобы не разбудить случайным звуком. Обнял в ответ, поглаживая по волосам. Дурачок, этот учитель уже однажды отверг тебя, а ты всё так же умоляешь остаться. Мо Жань стал пропадать, он днями отсутствовал, возвращаясь утомлённым и бледным, но Ваньнин не чувствовал запаха крови, который Император никогда не стремился скрыть, поэтому ничего не спрашивал, выжидая и почти наслаждаясь передышкой и одиночеством. Слуг Мо Жань сменил на несколько одинаковых, прятавших лица людей, которые без всякого попрекания слушались любого слова Чу Ваньнина, лишь в одном отказывая - в выходе наружу. Ему приносили изысканные чаи и сладости, обеспечили красивой, но не пошлой одеждой, тёплыми одеялами и благовониями. Ему приносили цветы и травы, чтобы он насладился вступающей в свои права весной. Он предпочитал оставаться в своих покоях, не желая пересекаться хоть с кем-то посторонним. Достаточно было Мо Жаня, что каждую ночь приходил в его покои и сворачивался возле притворяющегося Ваньнина в тугой, подрагивающий от холода клубок. Наутро Ваньнин просыпался от ласковых поцелуев или как гребень не спеша расчёсывал его волосы. Мо Жань был настолько аккуратен и неспешен, что будил его отнюдь не прикосновениями, больше ощущением собственного присутствия. Он не улыбался, но в глазах мерещилось что-то другое, отличное от стылой ненависти. Мало разговаривал, только целовал, обнимал и жался так, будто каждый миг близости мог стать последним. Мо Жань менялся, но в эти перемены было страшно поверить. Ваньнин не хотел думать, что или кто стал причиной этих перемен. Не он. И от этих мыслей становилось больно. Мо Жань не проснулся в обычное время, он крепко спал, прижимаясь к чужому боку, уже привычно в поисках тепла, нежели даря его. Ваньнин задумчиво смотрел на красивое, почти растерявшее краски лицо, на растрёпанные волосы, связанные простой лентой, на вовсе не вычурные одежды. Когда всё изменилось? Когда что-то начало меняться, а он снова не заметил, слишком погрузившись в собственные чувства? В воспоминания, в ощущения. Не сдержался и прильнул в ответ, прижимаясь теснее и складывая руки на чужой груди. Холодно больше не было, больше нет, и ему не хотелось (ложь) прижаться к Мо Жаню поближе, чтобы согреться, когда холод становился совсем невыносимым. Наоборот, в груди трепыхалось что-то тёплое, что-то, от чего он уже отвык и не считал ещё и эту потерю чем-то значимым. В нём билось золотое ядро. Не целиковое, ущербное, просто крупный осколок, но даже он отлично справлялся со своей работой, разгоняя по истощённым жилам силу и тепло. Возрождая память о том, кем он был. Учителем, почтенным бессмертным, а не безвольной игрушкой. Это... это было ново и до слёз удивительно. - Ваньнин, ты проснулся? - прошептали над головой. Мо Жань смотрел на него внимательно и ровно. - Не хочешь прогуляться? У меня есть кое-что для тебя. Ах... вот и закончилась сказка. - Если хочешь, - эти слова стали привычным и самым нейтральным ответом, почти не провоцирующим на жестокость. Мо Жань встал, охнул и почти незаметно потёр грудь. Стиснул зубы, пережидая вспышку боли, зажмурился так сильно, что переносицу пересекла трещина. Но спустя мгновение расслабленно улыбнулся. - Ваньнину стоит одеться красиво, выбери, что тебе нравится. Будто в насмешку нашлись красивые белые одежды, горькое напоминание о прошлом. Ваньнин не смог не надеть их. Крошечная радость, отсрочка. Возможность притвориться, что ничего не изменилось. Что нет будущего. Есть только спокойное, безмятежное и светлое прошлое. Он ведь может подумать об этом ещё немного? - Идём, Ваньнин, - ему предложили руку. Опереться было неожиданно приятно. Они неспешно шли по коридорам, немногочисленные слуги почтенно кланялись, приветствуя. Это было почти приятно. Будто Чу Ваньнин не бесправная игрушка, а кто-то равный, кого ценят и признают. Мо Жань поглядывал на его пустое лицо и странно кривил рот. Это могло бы быть похоже на очень уродливую попытку улыбнуться, но Мо Жань не улыбался уже много лет, глупо было бы ожидать от него этого тёплого и светлого жеста. Они вошли в большой зал, в котором было много людей. Так много, что рябило в глазах. - Учитель! - раздался знакомый, едва ли изменившийся с возрастом голос. Сюэ Мэн в давно забытых клановых одеждах подбежал и торопливо, на грани вежливости, поприветствовал поклоном. - Учитель, я так рад, что вы разрешили навестить вас! Наверняка как супруг Императора, вы очень заняты, но мы действительно скучали! Ох, Ваше Величество, этот Сюэ просит прощения за непочтительность. - Пустое, - отмахнулся. - Ваньнин, ты не хочешь поговорить с ними? Если это какой-то дурман, сон, посмертие, то Чу Ваньнин согласен никогда больше не просыпаться - к ним подходили Сюэ Чжэнъюн с госпожой Ван, по залу курсировали давно умершие люди. И только сейчас он заметил. Сюэ Мэн был совсем юношей, не мужчиной. На его лице не было отпечатка горечи и потерь, он был живым и немного надменным, почти мальчиком. - Хэй, Ваше Величество Юйхэн, лихо ты это провернул, самого Императора под венец подвёл! - как и всегда громкий и шумный как медведь, Сюэ Чжэнъюн сжал его в горячем объятии, пока госпожа Ван тихо призывала его к порядку. - Я рад за тебя, ты выглядел таким одиноким. Это какая-то шутка, да? Он безвольно бродил по залу, разговаривал с людьми, принимал поздравления и всё ждал, когда сказка обернётся кошмаром. - Чем не доволен Ваньнин? - проурчали тихо, расчёсывая его волосы. Слова жгли язык. Даже зная, что будет, сдержаться всё равно невозможно. - Мо Вэйюй, - вывернулся из чужой хватки, впиваясь взглядом. - Ты прилюдно назвал этого своим супругом, но отказываешься признавать своим учителем? Фиалковые глаза медленно моргнули, скрывая мелькнувшее выражение за ресницами. - Учитель Чу хочет наказать этого ученика? - спросили ровно. От этого пустого, равнодушного тона пробрало холодом до самых внутренностей. Резануло, расцарапало до крови. Не так, не зови меня так! - Какая глупость, - вырвалось невольно, Мо Жань только дёрнул плечом, стаскивая одежду и готовясь ко сну. Ваньнин полночи без сна лежал в постели, слушая тихое, прерывистое дыхание и кутая пронзаемого дрожью мужчину в одеяла. - Ваньнин... - Я здесь. А однажды, спустя время, когда Ваньнин накрутил себя затянувшимся благополучиям до грани истощения, Мо Жань принёс ему свиток и небольшую записку. Свиток был на древнем, нечитаемом языке, а на небольшом отрывке бумаги была написана лишь одна фраза: "Ваньнин. Должен любить". Мо Жань усмехнулся, ловя его взгляд. - Мой ответ тебе, Ваньнин. Это то, что ты хотел. Чтобы вернуть всё и сделать правильно, понадобилась плата. Самое ценное, что есть у человека - его память и душу. Я должен был умереть, но опять выжил. Ваньнин доволен? Мо Жань смог порадовать его? - Что ты наделал, безумец? - руки задрожали, бумага посыпалась на пол. Мо Жань проследил её падение взглядом и снова дёрнул плечом. - Ты же хотел, я исполнил. Сначала нужно было подготовить дома, места, а затем провести ритуал. Он приводит мир в равновесие. Тем, кому было суждено умереть, оставались мёртвыми, тем, кто должен был жить, заменялись воспоминания, подстраивая под новую реальность. Ты ведь этого хотел, да? Теперь ты сможешь править всеми ими. Вместе со мной. Мо Жань поднял руку, касаясь чужого тела. - Тебе удобно с ним, Ваньнин? Я старался отколоть кусок побольше... В груди сжало, сдавило, обожгло и выморозило одновременно. Вот откуда ласка и путаница в обращении. Спокойствие на грани равнодушия. И осколок чужого золотого ядра, дарящего силы. - Что именно ты не помнишь, Мо Жань? - голос задрожал, и его притянули в объятия. Больше не обжигающие, чуть тёплые, но бережные и ласковые. - Ничего. Ритуал завершён, плата отдана. Я не помню ничего. Но когда ритуал закончился, я нашёл на своём столе записку, что должен любить тебя. Прости, у меня больше нет души, чтобы чувствовать что-то, но мне не нравится, если тебе больно. Я ведь любил тебя, да? Ваньнин проглотил слёзы, когда фиалковые глаза с оттенком беспокойства смотрели, не отрываясь на него. Мо Жань всегда смотрел на него, с самых юных лет. Что бы ни творилось в его сердце, в его глазах всегда отражался Чу Ваньнин. - Ты любил меня, - слёзы всё-таки покатились по лицу. Мо Жань ласково вытер их, обеспокоенно хмурясь. - Ты действительно любил меня, Мо Жань. - Тогда почему ты плачешь? Что я сделал не так? Что ещё нужно исправить? - Ничего не нужно. Я люблю тебя. Я люблю тебя, так сильно люблю тебя. Без души, без сердца, каким угодно, я люблю тебя. Последние слова он уже договаривал в поцелуй, нежный, бережный, как и все, что будут между ними отныне. Солёный, это тоже иногда будет. *** Ненависть выматывала, выжирала, отравляла всё тепло, что только могло народиться в душе. Мо Жань жадно вдалбливался в послушное, обессиленное тело, сдавливал всё сильнее, вглядывался в покрасневшие от слёз глаза, пытаясь найти в них что-то, что хоть немного насытит голодную пустоту внутри. - Что тебе нужно, Чу Ваньнин? - рычал, впиваясь поцелуями, кусая и марая чернотой. - Чего ты хочешь?! - Мира... - едва шевельнулись губы. В опустошённых глазах Мо Жань увидел монстра.