Моё сердце

      У Кевина синяков на теле — как пятен у чубарой лошади.       Они покрывают всю кожу буквально с ног до головы в хаотичном порядке; основные скопления — на спине и боках. Удары по этим местам самые болезненные, но не причиняющие сильного вреда. Хозяин почти не бьет по рукам — может повлиять на эффективность тренировок, а крепкая хватка Кевину нужна как никому другому. Клюшка сама себя в пальцах не удержит.       Синяки — это не страшно. Не страшно все, что делает Хозяин, пока не начинает идти кровь и не хрустят кости — тогда это означает, что Кевин действительно облажался. А синяки — это пустяк, рутина, часть воспитания. Все гении проходили через боль ради совершенства, так ему говорят в Гнезде. Кевин хочет стать гением экси, даже если придется принести себя в жертву.       У Рико тоже, наверное, есть синяки. Или даже чего похуже; но он ничего не показывает, прячет раны под слоями одежды. Низкий, худощавый, так причудливо утопающий в этих гигантских кофтах. Когда переодевается, всегда вышвыривает Кевина за дверь, не дает увидеть хотя бы сантиметр изувеченного тела. Хотя бы крупицу своей слабости.       Потому что раны — это слабость. Так говорит Рико.       Зато синякам Кевина он уделяет особое внимание, и порой кажется, что в этом интересе сквозит самый настоящий восторг, странный и жуткий. Рико трогает каждую отметину по-разному, в зависимости от цвета. Синюшно-голубые — ласково гладит, слегка надавливает на ярко-лиловые, а самые большие и алые — целует. Поочередно, сверху вниз, по только ему известной траектории; сбивается — начинает заново.       — Так должно быстрее зажить, — объясняет Рико.       Им только-только сделали парные татуировки, цифры на скулах. У единицы Рико рдяная кайма заживающей кожи; это ожесточает его и так тяжелый взгляд. Чернота глаз вперивается долго и немигающе — этого взгляда боятся. Вороны всё шепчут исподтишка, что в глазах этих стоит сама смерть, что за ними — пустота и бесконечная густая злоба; Рико смотрит так на всех — конечно, кроме Кевина. Потому что Кевин — особенный. Он в этом уверен.       У мамы был агатовый браслет. С черными сплошь камнями, который она носила каждый день и порой забывала снимать на ночь. Маленький Кевин спрашивал, мол, зачем она носит такое мрачное украшение; зачем обезображивает свое изящное запястье этим угрюмым браслетом. Он даже уже знал слово «неженственный» и твердил его всякий раз, тыча в непроглядную черноту камней. Ведь цветное — оно красивей, яркое — веселей, и намного любопытнее разглядывать пеструю бижутерию.       «Даже самый темный агат заиграет красками, если правильно его осветить», — так отвечала мама. Она снимала свой браслет и давала Кевину вертеть его в лучах солнца, желто-охристом свете ламп и ядовитом — неоновых вывесок. И он замечал все, что не видел до этого — цветистые искорки, блестящую рябь и причудливые узоры в каждом безликом камушке; в маленьких, тех, что побольше, круглых и острых. Разных. Они оживали в его руках.       Наверное, глаза Рико — тоже из агата. Они не пустые, их нужно только правильно осветить. И это светило должно быть особенным. Быть рядом с ним всегда.       Кевин ласкается под его пальцы послушно и нетерпеливо. Он помнит, что самый больной кровоподтек где-то на боку, под ребрами; что появился он всего от единственного, но точного удара тростью, и что в этом месте поцелуй Рико будет особенно щекотным и сокровенным. Стань Хозяин милосерднее, перестань он использовать телесные наказания, Кевин сам, наверное, начнет бросаться на стены, подставляться под случайные удары клюшкой на поле, биться об углы и ронять себя на шершавый асфальт. Все что угодно — только ради ритуала исцеления, который Рико проводит каждую ночь.       После долгих изнурительных тренировок, наступления темноты и отбоя ко сну, мрачно звенящего в Гнезде, в их комнате больше не существует экси. Не существует Хозяина, других Воронов, разговоров о всем, что есть за пределами этого небольшого темного помещения, их личной общей клетки. Нет клюшек, ворот, бескрайнего поля, ощетинившегося орущими зрителями, нет назойливой прессы и вспышек фотокамер.       Есть сдвинутые много лет назад кровати со скомканными одеялами, есть матовый тусклый ночник на полу и черный ворс ковра под ним; есть освещенные отблесками постеры и фотографии на стенах — Вороны в разном составе, неизменный Хозяин и глянец золотых кубков. Есть одинокая поблеклая фотокарточка, висящая над прикроватной тумбой, с двумя мальчишками на ней — низким и повыше. С «вороньей» формой в руках — с надписями «Морияма» и «Дэй» соответственно.       Есть Кевин, распластавшийся на помятой простыне, замирающий и едва дышащий. Есть Рико, склонившийся над ним, напряженно сопящий, вырисовывающий что-то пальцами на израненных плечах. С настоящей единицей, чернеющей на скуле, тонкими искусанными губами и агатовой пропастью глаз; с длинными подрагивающими ресницами, по-модному выбритыми висками родинкой на левой щеке.       А еще между ними есть Жан. Не здесь, не сейчас, но будто присутствуя нечетким замысловатом образом, заполняя пустое пространство между телами. Жан Моро — тоже с синяками и тоже с настоящей татуировкой.       — Ты с ним тоже делаешь это? — спрашивает Кевин снизу вверх. Во внезапном порыве, не успевая осечься.       Рико снова поднимает взгляд, в котором все видят смерть. И, быть может, она там и есть — но не только она, просто другие не замечают всего остального. Они не видели Рико в блеске света. Кевин не испытывает страх — только не перед ним.       — Что «это»? — пальцы сжимаются на голубой отметине, которую должны были гладить.       Он понимает, про кого говорит Кевин. Рико понимает его с полуслова, потому что они две части одного целого. Потому что они рождены, чтобы синхронизироваться на поле, читать друг друга по одним лишь жестам и движениям. Не только в игре.       Наверное, он понимает и то, про что говорит Кевин. Но почему-то все равно решает спросить.       — Лечишь. Тоже лечишь его раны? Вот так.       Улыбка Рико — оскал. В тусклом свете ночника и черном своде потолка он как тень, являющаяся при сонном параличе, нависающая сверху и сдавливающая грудь. Устрашающий и едва ли реальный.       Рико наклоняется снова, выдыхая, обжигает очередную ссадину вопросом:       — Почему ты спрашиваешь? — и почти сразу же отвечает: — Нет.       Кевин облегченно сглатывает, поворачивается удобнее, под ладони, испещренные ранами и мозолями. Конечно, Жан — тоже часть одного целого вместе с ними, но ничтожно маленькая, крохотная и незначительная. Он способный парень, только уж слишком своенравный — не повезло Рико с ним, ведь Хозяин оставил Моро под его ответственность. Жан все усложняет, капризная французская кровь. Рико хочет для него только лучшего, он все делает ради них. Ради Воронов и их успеха.       — Это потому что Жан другой? — шепчет Кевин в темную макушку.       Где-то на груди — россыпь пурпурных синяков. Рико соединяет их, надавливая ногтем на кожу.       — Это потому что ты — другой.       Кевин задыхается, и эти слова заглушают мимолетную боль от царапины. Он знает, что особенный, потому что он рядом с Рико с самого детства; потому что делит с ним комнату и первенство в экси, даже если на скуле изгибается арабская двойка. Кевин не хуже, просто ему нужно следовать за Рико, слушать его и покоряться, и тогда они оба станут лучшими. Просто он ведомый, и эта зависимость — не проклятие, а благословение под покровительством Мориямы.       — Другой? Потому что я твой друг? Потому что почти как брат? Товарищ, твой партнер?       Рико задевает зубами солнечное сплетение, и внутри все вспыхивает. Еще немного, совсем чуть-чуть до яркого алого пятна, считанные миллиметры до влажного касания губ, так хочется выгнуться и приблизить. Нельзя; придется начинать сначала. Рико не любит самоволие.       — Ты — мое сердце, — шелестит он на японском.       Очерчивает языком контур последних ребер и спускается ниже, к заветной отметине, припадая к ней губами. Кевин не сдерживает стон и зарывается пальцами в черную смоль волос; молится мысленно, чтоб подольше не заживали эти синяки, чтобы не заканчивались эти ночи с неизменным целительным обрядом; чтобы каждый синяк на теле был кроваво-красным — на боках, животе и бедрах.       — Мое сердце, — повторяет Рико в мокрую от слюны кожу.       На его языке это звучит как заклинание. Это тоже часть ритуала. Очень сакрального и личного, только их, и больше никто в него не посвящен — ни строгий всеведущий Хозяин, ни Жан, затесавшийся третьим, но остающийся в стороне из-за скверного характера. Пусть остается. Ему все равно между Рико и Кевином не найдется места.        — Это как? — тихо интересуется Кевин, — В смысле, как сердце — и отдельно от тела?       Рико отстраняется, опирается на руки, поднимаясь — и их лица теперь снова на одном уровне. Острый пик единицы будто грозит вонзиться Кевину в глаз. Из горла вырывается резкий негодующий выдох: «не останавливайся», — хочется выпалить, но Кевин только сильнее сжимает руку, путаясь в прядях.       — Дурак ты, Дэй, не понимаешь элементарных метафор, — Рико улыбается ему в губы, — Сердце — самый важный орган. Оно бьется беспрерывно и трудится только ради жизни своего человека. Оно — лишь его часть, маленькая, но важная. Если сердце заглохнет, перестанет качать кровь, то любой человек умрет.       — Ты без меня умрешь? — трепетно выдыхает Кевин.       — Без тебя я не представляю себя на поле. Ты — моя часть. Ты существуешь ради меня. Тебе нельзя останавливаться.       Разве может быть опасным и жестоким человек, говорящий такие слова? Разве может за ним по пятам идти смерть, о которой вполголоса твердит Жан и остальные Вороны? Они ничего не понимают; они не видели агат в блеске света, его переливы и тайные искры. Им не понять, никому не понять. Потому что настоящий Рико существует только в этой комнате.       Рука Кевина соскальзывает по выбритому виску вниз, по щеке и шее, останавливаясь на груди. Прижимается к толстой ткани кофты.       — Если я — твое сердце, тогда что у тебя здесь?       Рико напрягается, и улыбка исчезает с его лица. Он становится таким, какой он всегда на поле. Серьезным и суровым, с тем самым немигающим тяжелым взглядом. Отвечает очень серьезно:       — Пусто. Здесь ничего нет.       — Как же? Бьется. Я чувствую.       Запястье тут же обжигает боль — Рико хватает его, отцепляя от себя руку, и вжимает в подушку над головой Кевина. Внезапно и грубо. По-настоящему сильно.       — У меня в груди нет сердца, — шипит Рико совсем по-змеиному, — Там только пустота. У меня есть экси и ты. Этого достаточно. Больше никогда не смей говорить об этом.       Это первый раз, когда Кевин испытывает страх перед ним.       Короткий и мимолетный. Исчезающий, как только пальцы на запястье разжимаются — наверное, останется синяк. Но синяки — это пустяк, это рутина и один из поводов быть для Рико особенным. Ничего страшного, Рико не злой — просто перенервничал, ведь на его плечах лежит ответственность за всех Воронов.       — Больше никогда, — осторожно кивает Кевин, — Прости меня.       Рико еще какое-то время смотрит на него, и в черных глазах кроме тьмы ничего нет. Никаких переливов и искр, но это, наверное, свет неудачно падает. У него точно есть сердце, даже два — вместе с особенным Кевином, просто признаться в этом — тоже слабость. Как и показывать собственные раны.       Тьма рассеивается спустя секунды, тянущиеся вечность. Рико вдруг усмехается сам себе и снова возвращается к телу Кевина губами. Ниже ребер, ниже того самого алого синяка, ниже живота.              Кевину не нужны крылья, чтобы летать на поле. Он и так шустрый, ловкий, словно подгоняемый ветром, юрко лавирующий между остальными Воронами. Но когда перед выходом на разминку, в длинном сумрачном коридоре, Рико роняет тихое «удачи», крылья вырастают сами собой. Все, что говорит Рико на японском, предназначается только Кевину. Не для чужих ушей, хоть и звучит при всей команде; Вороны отворачиваются, делают вид, что не слышат этих коротких таинственных фраз — они понимают, что наблюдают что-то настолько интимное и темное, что вникать в это попросту опасно. Главное — они видят. Видят их особую неразрывную связь.       Кевину достаточно всего одного слова, чтобы почувствовать себя окрыленным; ощутить, как вздыбливаются лопатки и почти по-настоящему щекочут спину перья. Представить, что он может воспарить над Гнездом, как настоящий ворон. Даже улететь прочь из Эвермора куда-нибудь далеко — может, на их с мамой Родину. Только зачем? Мамы больше нет. Зато здесь есть Рико.       Недостаток этих крыльев в том, что они легко ломаются. От одного неосторожного слова, касания или образа перед глазами. Кевин идет в раздевалку последним — Вороны уже давно закончили тренировку, и только он, вдохновленный, остался на поле в одиночестве отрабатывать удары. Команда и так трудится в бешеном ритме, а Кевин — сверх этого. Рико одобряет его упорство. Говорит: «ты молодец», и Кевин ради него готов тренироваться хоть сутки подряд без перерыва на сон и еду.       В раздевалке уже должно быть пусто, но взгляд спотыкается об Жана, и этот вид вырывает Кевину крылья с корнем. Спину слишком явно обжигают струи горячей крови, и не сразу удается понять, что это течет по коже собственный пот.       Жан красивый. Как благородный породистый кот; только теперь у него шерсть вырвана клоками и стоит дыбом. Лицо с правильными чертами обезображено ссадинами и уж слишком жуткими кровоподтеками — наверное, сильно разозлил Хозяина. С каждым днем Моро сутулится все заметнее, и сейчас Жан, сняв форму до пояса, очень жалко обнимает себя темными от гематом руками.       Кевин смотрит ему в спину и шумно вдыхает. Судорожно и с завистью, когда обнаруживает, как много, оказывается, у Жана алых синяков на теле. Больших и маленьких, в густых скоплениях и отдельными пятнами. В сознание больно вонзается образ Рико, целующего эти отметины, лижущего их края и смыкающего губы на самой сердцевине; делающего то, что обычно делает с Кевином, с таким же восторженным взглядом и необыкновенной лаской.       Кевин мотает головой, отгоняя эти мысли — нет, невозможно. Такого не может быть. Рико сам сказал, что Кевин — другой. Особенный.       — Почему ты еще здесь? — бросает он в спину Жана.       Моро вздрагивает, оборачивается резко, выставляя перед собой ладони, но оставляя прижатыми к телу предплечья. Будто ожидая удара. Взгляд у него по-настоящему затравленный — в глазах мелькает чистый ужас, но, увидев Кевина, Жан немного расслабляется. Даже хмурится — ну вот-вот зашипит, как кот.       — Пришлось задержаться, — отвечает Жан, снова обхватив себя за плечи, — Просто Рико, он… Неважно.       От имени Мориямы, звучащего из его уст, кожа вспыхивает. Кевин будто становится свидетелем преступления, застает нечто недопустимое и запретное. Он невольно дергается, подаваясь вперед и подходя к Жану, сжавшемуся в комок. Что с ним делал Рико, пока Кевина не было рядом?       — Что он с тобой делал? — выпаливает Кевин в изувеченное лицо Моро.       Вблизи раны Жана выглядят еще страшнее. Нанесенные так, словно это было не просто суровое наказание за проступок, а самая настоящая пытка. Очень жестокая и изощренная; Кевин замечает на его щеке тонкие нити порезов. Хозяин никогда не использует ножи.       — Неважно, — упрямо повторяет Жан, — Я не хочу тебе говорить.       На его скуле змеей извивается почти зажившая тройка. Третий номер Воронов, одна из частей целого — Моро тоже принадлежит Рико и тоже существует и играет только ради него. Только он не такой покладистый, как Кевин, и это создает много проблем. Жана приходится дрессировать, словно животное — так сказал Рико в одну из ночей, с упоением покусывая запястья Кевина; тот тогда в очередной раз спрашивал об их с Моро связи. Которой нет и не может быть. Жан — просто собственность. Кевин — особенный.       Тогда что у них могут быть за секреты?       — Можешь мне довериться.       Это не ложь. Жан хороший парень, хоть и с характером, и Кевин желает ему только лучшего. Он самый живой из всех Воронов на фоне их одинаковых фигур и поблекших взглядов; Моро — это мятеж, сопротивление и сплошной протест. То, что так ненавидит в членах команды их капитан Рико; то, что необъяснимо притягивает Кевина.       — Нет.       Гордый упрямец. Кевин злится, и вместе с этим в груди жарко разливается какое-то мерзкое липкое чувство, шевелящее волосы на голове. Жану есть что скрывать от Дэя даже несмотря на их близкое общение, и эта тайна связана с Рико. С тем, ради кого существуют они оба; с центром Эвермора, команды Воронов и вселенной Кевина. Первой приходит на ум та догадка, которая зрела долгие месяцы.       — Он ведь тоже лечит твои раны, да? — вырывается само по себе.       Пусть скажет правду, даже если это окажется больно. В конце концов, и Моро, и Дэй принадлежат Рико, вольному распоряжаться ими по своему усмотрению. Они — составляющие единого организма, только Кевин — его сердце, без которого жизнь невозможна. Жан определенно не самый важный орган, который вполне реально заменить. Каким-нибудь более послушным игроком, не кусающим руку кормящего и принимающим наказания с должной благодарностью. Глупый Моро не в состоянии понять, что обязан всей своей жизнью клану Морияма.       — Что? О чем ты?       Удивление на лице Жана достаточно убедительное, чтобы принять за настоящее. Он застывает на месте с округленными глазами, налитыми красным — видимо, от перенапряжения на тренировке. Кевин злится еще сильнее из-за всего этого разговора, совсем выбившего его из колеи и так отменно портящего настроение. Сейчас бы смыть с себя грязь, окатив ледяной водой ноющие мышцы; наконец расслабиться, поужинать отварной рыбой с любимыми овощами — и почти бегом в свою комнату, в их с Рико комнату. Скользнуть в темную завесу, скрывающую все, что там происходит, спрятаться и оградиться. Отдать все что от себя осталось тому, кто этого больше всего заслуживает.       Палец дрожит и не слушается, когда Кевин тычет им в скопления алых отметин на теле Моро. Он изо всех сил старается не выдавать волнения, но голос предательски сипит:       — Эти синяки. Такие же, как у меня. Рико помогает их заживлять, чтобы болело не так долго. Вот что он делал? Скажи мне. Он делает это и с тобой?       Мысль о том, что третий номер может быть так же дорог Рико, вызывает резкий приступ тошноты. Да, Жан хороший парень, и Кевин желает ему только лучшего, но прямо сейчас так сложно справляться с желанием вцепиться в это красивое пораненное лицо, оставить еще больше ссадин. Изуродовать до неузнаваемости. Что-то очень страшное, густо-красное застилает взгляд, и Кевин пугается самого себя.       Жан дергается, как от удара, отшатывается, вжимаясь в стену. Скукоживается на глазах, уменьшаясь до сплошного темного пятна, и ошалело вскрикивает:       — Кевин, он мне их оставляет!       Бессмысленный набор слов. Даже кажется, что Кевин не расслышал эту фразу, не понял, не разобрал. Надо попросить повторить, но ступор мешает разжать губы. Жан замечает эту оторопь и повторяет сам, понизив голос до шипения:       — Эти синяки — его рук дело.       Это уже звучит настолько ясно, что хлестко ударяет по коже. Прожигает грудь и взметает все то, что в ней покоилось. Кевин захлебывается возмущением, и ему едва удается выдавить из себя вопрос.       — Что ты такое говоришь?       Вороны — команда идеально выдрессированная, с безупречной и четкой дисциплиной, но даже здесь есть место сплетням. Сложно не замечать, как обсуждают Рико за его же спиной, говоря совершенно вопиющие вещи — о его якобы кровожадности и безумии. О каких-то его жестоких методах тренировок и наказаниях, которые Кевин никогда не наблюдал; он не видел Рико хотя бы чуть более, чем злым, и поэтому задыхался от негодования, когда слышал подобные сказки. Капитан должен быть строгим и требовательным, и Рико с этим прекрасно справляется, никогда не переступая грань. Настоящий Король.       — Рико — монстр, — выплевывает Жан, — Он сумасшедший. Ты не видишь всего того, что он делает со мной, делает со всеми нами. Открой наконец глаза, Кевин.       — Ты врешь. Зачем ты врешь мне?       Строптивый, непокорный Жан — решил выдумать очередную байку, чтобы очернить своего капитана, того человека, который дает ему все. Место в лучшей команде, навыки, славу — все, о чем можно только мечтать. Даже тройка на скуле — это подарок, его благословение. Знак принадлежности самому Морияме.       Моро ничего не ценит. Моро — рудимент этого организма.       — Вот моя правда, — Жан убирает руки от тела, обнажая кожу туловища, с трудом выпрямляется, — Мои доказательства. Обвинишь меня во лжи еще раз?       Кевин пытается сглотнуть, но у него не выходит. Паутина порезов на груди и животе оказывается ужасающей. Свежие, едва покрывшиеся коркой, сплетенные в замысловатый рисунок. Уходящие вниз, под резинку штанов. Каким бы ни был нож, он определенно был заточен мастерски. И орудовал им самый настоящий психопат.       — Он что... Бьет тебя?       Рико не может. Он так старается ради Воронов и их успеха, что просто не может им вредить. Даже если он бывает суров на тренировках, то это лишь для блага команды. Кевин никогда не видел его жестокости. Это месиво на теле Жана сотворил кто-то другой, больной на всю голову.       — Хуже. Он делает вещи намного хуже, чем это, — кажется, что Жан вот-вот разрыдается, — Когда же ты очнешься, Кевин? Когда ты поймешь, какая у нас плачевная участь?       Его плечи бьет крупная дрожь, и Кевин почти верит. Всего секунду сомнения проносятся в голове юркой тенью, но тут же исчезают. Никто не знает Рико так близко, как Кевин; никто не смеет клеветать на него и говорить такие вещи, от которых кровь стынет в жилах. Жан просто завидует. Все Вороны завидуют — вот и сочиняют бредни.       — Рико хороший человек! — жарко возражает Кевин, — Он заботится обо мне и никогда не делал ничего плохого. Он не способен на это зверство! Он, он…       Горло сжимает внезапный спазм, и фраза обрывается кашлем. Лучше бы Жан признался в близости с Рико — это было бы не так больно. Вид его обезображенного туловища, эта чушь, которую он порет так упоенно, вспарывает Кевина и тут же опустошает. Слышать сплетни украдкой — это одно; сталкиваться лицом к лицу, напрямую — другое. Дико, по-настоящему кошмарно.       — Ему так легко водить тебя за нос! А тебе это только на радость. Все его подачки и снисходительная похвала. Ты ничего не понимаешь, ничего не хочешь замечать. Конечно, ты же любимчик самого Рико!       Жан произносит это с таким отвращением, что подкашиваются ноги и из-под них куда-то уходит пол. Кевин непроизвольно опирается рукой на шкафчик, чтобы сохранить равновесие. Раздевалка плывет, качается. В груди что-то беснуется и ноет; что это, злость? Возмущение или отчаяние?       — Учти, Кевин, когда-нибудь, — Жан почти шепчет, цедит слова, — Когда-нибудь и ты ему надоешь, его верный послушный питомец. Он не пощадит и тебя. И ты все ощутишь на своей шкуре. Убедишься, что все наши рассказы про чокнутого психа Рико — правда. Просто будь готов к этому.       — Нет. Нет, — только и удается выдохнуть.       Моро тянется за футболкой и прикрывается. Прячет свои страшные раны, качает головой.       — До тебя до сих пор не дошло. Мы здесь никто, просто вещи, которые ломаются — или которые ломают — и летят в помойку. Расходный материал, а заодно и развлечение для Рико. Эвермор станет нашей с тобой могилой. Наслаждайся, пока можешь. И не говори потом, что я тебя не предупреждал.       Следующее «нет» Кевин вскрикивает уже мысленно, пока ноги сами уносят его из раздевалки. В красно-черный лабиринт коридоров, без разбора, куда-нибудь туда, где хотя бы немного больше воздуха. Где, быть может, удастся застать нечто более ужасное, чем увечья Жана и его слова. Стереть их из памяти как страшный сон.       Нужно как можно скорее вернуться к себе в комнату. Все растворится в угольной тесноте стен, растает под лаской Рико; снова не будет ничего — ни мыслей, ни боли, только пологая низкая ночь. Что-то похожее на забытье или короткий обморок — беспечное, сладкое; спокойное, лишенное всяких тревог, проблем и наказаний за них. Каждый раз так долгожданно и так мало.       «Мое сердце», — отзывается в голове.       Кевин не может позволить себе сомневаться. Сердце должно продолжать биться.       Только вот к себе он возвращается лишь к полуночи. Проскальзывает в ночной полумрак неуклюже, как вор; чуть ли не спотыкаясь о ночник, отбрасывая на стену дрожащую тень. Рико уже спит и не реагирует на звуки, хотя даже во сне он обычно настороженно чуток. Решил в этот раз не дожидаться Кевина и лечь без него — подумал, наверное, что усердный Дэй остался тренироваться еще и на ночь. Рико ему доверяет.       Стоя у кровати, Кевин смотрит на него — умиротворенного, негромко сопящего и незащищенного. Лежащего на левом боку — не разглядеть ни татуировки, ни той самой родинки; так невинно и по-детски прижимающего к груди уголок одеяла. Привычка, которой уже много лет — одна из сотен, которые Дэй знает наизусть как свои собственные. Он знает о Рико намного больше, чем ему следует. Примерно все.       «Мое сердце», — снова прокатывается эхом.       Несмотря на трясущиеся руки, Кевину удается раздеться бесшумно. Он комкает одежду, швыряет на пол — ему, законченному педанту и зануде, почему-то кажется, что сейчас на это можно наплевать — и ложится рядом. Кровать скрипит; Рико чувствует его тепло сквозь сон и сразу же прижимается, слепо стискивает пальцами запястье. «Ты мне нужен», — читается в этом жесте, — «Я тебя ждал».       Разве может быть Рико жестоким?       У него горячая кожа и слишком частое сердцебиение — может, снится что-то нехорошее; Кевин вслушивается в гулкий пульс, перекликающийся с его собственным. Есть у него все же сердце, настоящее, которое скрывается под кучей одежды вместе с ранами, пусть даже Рико считает это слабостью. Пусть даже Вороны шепчутся о его бессердечии — вот оно, бьется. Совсем не каменное и не мертвое.       Только если свое настоящее сердце Рико может вырвать из груди легко и без сожалений, то от Кевина он ни за что не откажется. Ни за что не сделает ему больно. Потому что Кевин — особенный; потому что он — больше, чем просто сердце.       Кевин отгоняет от себя последние тревожные мысли и обнимает Рико в ответ. Вдыхает его родной запах.       Все будет хорошо.