И вновь рабыня...

Воздух, ещё минуту назад наполненный обыденностью дворцовых вечеров, теперь был пропитан угнетающей недосказанностью. Он подошёл к ней вплотную. Чувствуя его горячее дыхание на своей шее, Махпейкер пошатнулась и опустила глаза. Стало вдруг страшно, хотя ничего пока не случилось. Сперва она не поняла, чего испугалась, но затем ее осенило, когда женщина вновь взглянула в лицо сына. Такое небывалое высокомерие можно было увидеть прежде лишь в ее глазах. Но в отличии от Кесем, вместо привычного лицемерия и самолюбия, в его взгляде словно полыхал пожар, не суливший ничего хорошего. Будто чёртики уже праздновали какую-то грязную победу. А впрочем, она уже была близка. Султан знал — мать слишком слаба, чтобы сопротивляться. — Мурад, в чем дело? — робко прошептала испуганная Кёсем, попятившись назад. Ответа не последовало. А женщина вскоре почувствовала лопатками холодную стену. Путь назад был отрезан. Она взглянула на сына. Перед собой она видела лишь пугающий оскал, не выражавший ровно никаких эмоций. Ну по крайней мере ей так казалось. На самом же деле за всей этой жёсткостью также прятался страх, как и во взгляде султанши, хотя прежде ничего подобного не было свойственно ни одному из них. Падишах, желая скрыть свое состояние, подобное жениху во время первое брачной ночи, лишь усмехнулся, постепенно теряя неуверенность и входя во вкус. В его улыбке мелькал лик самого дьявола. Кёсем становилось все больше не по себе. Руки Махпейкер начинали дрожать, что лишь ещё больше веселило мужчину. Он чувствовал свое явное преимущество, заставлявшее его действовать активнее. Мурад осторожно приложил палец к ее бледным губам, а затем грубо толкнул ее в сторону постели. Султанша не могла поверить, что все это было вовсе не каким-то страшным сном… Падишах тем временем медленно подошёл к напуганной, дрожащей матери и резко схватил бледную женщину за руку, оставив на запястье красный след. Махпейкер, тяжело сглотнув, зажмурилась и вжалась в стену, словно от этого опасность должна была миновать ее. Но чудес не бывает. Кёсем на своем личном опыте много раз убеждалась в этом. Но сейчас она молила Аллаха лишь об одном: лишь бы все это оказалось сновидением… Да, впрочем, чем угодно, только б не реальностью… А султан и не думал останавливаться. Мужчина медленно приподнял подол голубого платья Валиде, обнажив стройные ноги, и осторожно провел рукой по бедру. Затем приблизился к ней и вдохнул аромат ее растрёпанных волос. На лице показалась улыбка. Он пожалел, что не делал так раньше. Ее волосы оказывается так приятно пахнут… Сердце его билось сильнее обычного, дыхание сбивалось, из-за чего дышать приходилось чаще. Так близко мать он не ощущал никогда. Но ему это определённо нравится. Махпейкер вновь отпрянула, но султан лишь сильнее сжал ее запятье, зарывшись носом в густые кудри. Холодок пробежал по коже женщины, словно тысячи копьев пронзили ее тело со всех сторон. Меньше всего сейчас хотелось думать о том, что в пяти сантимерах от ее ключицы — губы собственного сына. Мурад, казалось, наслаждался каждой пролитой слезой матери, а она не могла перестать думать о том, как вырастила такое чудовище. Падишах заходил все дальше. Грубо схватив мать за волосы, он жадно впивался в ее дрожащие губы, едва поймав их своими. Приступы тошноты одолевали Кесем все больше. Из последних сил она пыталась вырваться из рук ненасытного султана, но шансы ее изначально были равны нулю. Он все расчитал… Махпейкер ощущала каждый сантиметр его разгоряченного тела. С каждой секундой он был все ближе к ней. Ему нравилось брать верх, пользуясь ее беспомощностью. Так мерзко ей не было ещё никогда. Все, что ей оставалось — это молиться. Да и это в общем то было бестолку. Сейчас она, кажется, чувствовала себя хуже, чем любая рабыня гарема. Она вновь была также бесправна, как и много лет назад, когда только попала во дворец. Но тогда ее любили. А теперь… Наигравшись, довольный султан, машинально поглаживая матушку по плечу, уперевшись головой в подушку, расслабленно и вальяжно улёгся на кровати, где буквально пару минут назад он так очернил и себя, и Валиде, и всю династию… Столь позорного пятна на роду Османов не было никогда. По лицу Махпейкер, бледному, словно та была мертва, не останавливаясь, катились слезы, соленый вкус которых женщина так ярко ощущала не только на языке, но и в душе. Она чувствовала, как что-то изнутри разъедает ее. Ей хотелось кричать. Очень хотелось. Но она, лишь покорно замерев, боясь сделать лишних движений, лежит на плече того монстра, что пару минут назад так беспощадно издевался над ней… Она молится лишь о том, чтоб он поскорей покинул ее покои, чтоб оставил ее одну… И вот, наконец, соскучившись в молчаливом обществе матушки, султан, слегка улыбнувшись, медленно убрал руку с Махпейкер, приподнялся с постели и, оглянувшись на мать, вышел. Просто вышел, оставив ее одну, как она, впрочем, и просила. К горлу подкатывает тошнота. Под ногами она чувствует холодный пол. А на руке видны следы от свежих царапин. К мокрым от слез щекам липнут пряди темных волос, с кое-где просвечивающейся сединой. Женщина уже не злится, нет. Сил на это не осталось. Все, что она делает сейчас, это старается сдержать приступы тошноты, что не отпускают ее вот уже несколько часов, как раз с того момента, как он ворвался в ее покои… Этот день она запомнит навсегда. Так больно ей не делали никогда. Но теперь она почему-то ничего не чувствует. И одновременно с этим ей невыносимо плохо. Душа ее медленно раскрошилась на мелкие осколки… Так подло с ней никогда не поступали. Волосы ее растрепаны, глаза — красные, словно в них смешалась вся кровь ее жертв разом… Как же она хочет, чтобы среди них оказался и Мурад. Кесем, зажав рот рукой, сидит, забившись в угол, зажмурившись, будто это поможет повернуть время назад. Но ничего уже не изменить. И чувство такое, словно она сейчас выплюнет наружу все внутренности. Даже просто прикасаться к самой себе ей было до ужаса противно. Все ее тело пробирает мерзкий холод. Даже свечи в покоях торопливо угасли, словно стыдясь освящать такие тайны династии. Султан Мурад всегда отличался жестокостью. Он не щадил никого, даже собственную семью. Он лишал людей жизни, не раздумывая, буквально по щелчку пальцев. И вот, он убил и ее. Убил, но при этом так предательски и беспощадно, оставил в живых. Но это ненадолго. Кёсем, наконец, пересилив себя, встаёт. Шатаясь, держась руками за стены… Она уже не помнит точно, где находится заветный пузырек. Не помнит ничего, кроме разве что сегодняшнего уединения с сыном. Она даже сейчас, кажется, ощущает его грубые руки на своей талии, помнит каждое его движение, так колко и, что хуже всего, метко стрелявшее в ее сердце. Она чувствует, будто его ладони снова оказываются на ее груди… Женщина вспоминает, как тот, не обращая никакого внимания на ее истошные крики, слезы, мольбы, продолжал безжалостно над ней глумиться, пятная честь всей династии. Она снова чувствует эту боль, пронзающую ее тело, словно молния. Но вот, ее рука наконец находит нужный пузырек. Сомнений у нее нет. Даже пред Аллахом она предстать не боится. Кёсем даже не думает об этом, ведь жить с таким грузом ей не под силу, и, кажется, что угодно лучше, чем вновь увидеть его лицо. Она понимает, что Мурад в любом случае сошлет ее куда-нибудь, ведь лишние свидетели ему не нужны. Да и вряд ли он захочет ее лицезреть перед собой… Она просто стала его игрушкой на пару часов. И теперь она никому не нужна, такая грязная и бесчестная… Тяжело дыша, Кёсем делает один за одним несколько глотков. Затем, небрежно отбросив сосуд в сторону, медленно сползает по стене на пол, снова чувствуя под собой холодную плитку и то, как мутнеет ее разум… Бездыханное, холодное, оскверненное собственным ребенком, тело Махпейкер нашли в этот же день. Рядом валялся упавший пузырек, на дне которого все ещё оставалось немного бесцветного яда.